[indent] Проверяет?
[indent] — Не только.
[indent] Люнэ намерения свои не очень-то скрывает, признаётся в них даже с вызовом: да, проверяет в том числе. Недоверие в ней очевидно читаемо, нет нужды притворяться друзьями. Да, Люнэ задаёт вопросы к той истории, что Версо набросал для них широкими мазками. Что скрывается за небрежными и лихими штрихами?
[indent] — Путевые заметки Калин нам очень помогли. Она детально описала место вашей высадки, — рука Гюстава плавно распадается от больших к самым мелким деталям. Винтики с лёгким шелестом выкручиваются из резьбы, левитируя в поле магии. — Если б я знала, что нас перебьёт командир Экспедиции Зеро, я бы ткнула нам место высадки вслепую. Может быть там он нас бы не нашёл.
[indent] Не меняясь в лице, Люнэ тайком прикусывает изнутри губу. Досада ещё гложет, подъедает её по кусочку. Всё становится только хуже теперь: она ли лично привела Экспедицию 33 к Ренуару?
[indent] Клэр, Мона — этих Люнэ тоже помнит. Едва ли это просто совпадение.
[indent] Что ж, он, кажется, всё-таки из Зеро.
[indent] — Как же так вышло, что из всех только вы с Ренуаром получили бессмертие?
[indent] Детальки в пузыре из магии замедляют свою левитацию. Поднимая глаза, Люнэ жжёт Версо скепсисом.
[indent] — Я могу представить тяготы бесконечной жизни. Особенно здесь, на Континенте, — Люнэ качает головой в сторону, неопределённо указывая на остальной мир, ожидающий их за пределами лагеря, — в компании одних только невронов.
[indent] В её словах слышится понимание, искорка примирительного смягчения. Подобное изгнание действительно звучит ужасно одиноко и гнетуще, и даже от компании Эскье можно за пару лет устать. Но, к сожалению для Версо, понимание то — только искра,
[indent] — Но я могу также представить бесконечные возможности жизни, что никогда не оборвёт Гоммаж.
[indent] В одном слове — и жажда, и страсть. Это не зависть даже, а смертная нужда обезвоженного. Это голод, ей знакомый не меньше, чем прочим. Будь у Люнэ хотя бы жизнь — обыкновенная, отмеренная её удачей и здоровьем, а не числами на Монолите — будь у неё хотя бы шанс на эту роскошь, она бы отдала за это всё. Она всё отдаёт, находясь здесь и сейчас в безнадёжнейшей из Экспедиций — ради шанса в конце всё же жить.
[indent] Счастье и горести, надежды, разочарования и свобода от долга, свобода в пристрастиях и любви. Бесконечная жизнь для Люнэ — бесконечные увлечённые путешествия, бесконечные песни, бесконечные ноты на бесконечной снежной высоте. Бесконечная жизнь — бесконечная привилегия всё попробовать. Ключ от замка, некогда заперевшего её в клетке семейного наследия. 
[indent] Что, если им сказали выбирать? Что, если Экспедиция Зеро тогда узнала про Гоммаж? И выбрала остаться жить, пока другие будут умирать?
[indent] — Экспедиции отправляются убивать, чтобы жить.
[indent] Что, если это началось с Зеро? Что, если они каждый год продлевают свои и без того непозволительно затянутые жизни, принося в жертву доверяющих им люмьерцев?
[indent] Люнэ не произносит это вслух, но подозрение материализуется из намёков. Из взгляда жёсткого и прямого, что впивается, как копье. Острием — ему прямо под горло.
[indent] — Сколько нужно убить, чтобы жить бесконечную жизнь?
[indent] Версо кажется ей лжецом, что пришёл заманить их в ловушку, возложить на алтарь, точно агнцев на закланье, и продлить свою жизни года эдак на три.
[indent] Помешай он тогда Ренуару, напаслось бы на года четыре. А появись Версо на берегу…
[indent] Впрочем, и в той трагедии мог быть свой замысел. Она не верит лишь тому, что этот замысел их Экспедиции понравится.

[indent]Виктор приподнял брови. Вопрос поставил его в тупик.
[indent]Грейс Эшкрофт, вне всяких сомнений, была особенной, но не понимала очевидных вещей — вещей очевидных для Виктора, если быть точным. На что он надеялся? Так сразу и не скажешь. Может, что пережитый стресс каким-то образом подстегнёт её память. По бумагам Роудс-Хилл обозначен как медицинский центр для хронических больных, по факту — это большая коробка-загадка, вроде той, что Спенсер устроил в Арклейских горах. Нет, конечно, от крайностей в проектировке решено было отказаться в пользу практичности. Больница должна быть функциональной, на то она и больница — люди здесь работают. Получить доступ в одни помещения сложнее, чем в другие, не из прихоти архитектора, но из соображений безопасности. Где-то требуются карты допуска, где-то ключи не самой тривиальной формы, как дань старой доброй традиции.
[indent]Кивок в сторону основателей Амбреллы с их причудами.
[indent]После запуска аварийного протокола центр в одночасье превратился в инсталляцию событий, произошедших почти тридцать лет назад, когда Раккун-Сити ещё не был серой выжженной пустыней. Живые мертвецы захватили коридоры. Подопытные выбрались из герметичных камер и теперь разгуливали свободно, движимые голодом и тем, что осталось от префронтальной коры головного мозга. Если бы доктор Гидеон не был одержим одной единственной целью, он мог бы остаться: понаблюдать за тем, как экосистема Роудс-Хилл пожирает сама себя. Как бывшие коллеги и недавние пациенты разрывают друг друга на части. Зубами, когтями, ножами. Это было бы увлекательно  с научной точки зрения. Замеры. Отчётность. Как быстро произойдёт вторичная трансформация? На какой минуте голова вспухнет гнойным нарывом, и не останется ничего, кроме слепой звериной ярости ко всему живому? Эксперименты таких масштабов не могут не волновать пытливый ум, но сейчас на это нет времени.
[indent]Времени у Виктора в обрез.
[indent]— Я понимаю, вы напуганы, — он сделал шаг вперёд, огибая письменный стол, плавно выставил руки перед собой, как это делают люди, когда на них направляют пистолет, — сбиты с толку. Это нормально. Всё происходит так быстро, слишком быстро, откровенно говоря...
[indent]Доктор в сердцах вздохнул. Крупные плечи под тяжёлым змеиным плащом поднялись и опустились. В своих привычках Виктор был чем-то похож на кита. Спешка никогда ему не нравилась. Спешка приводит к ошибкам. Леон Кеннеди не оставил им выбора. В некотором роде, именно он перечеркнул судьбы всех в этом здании, когда выбрал преследовать Виктора, вместо того, чтобы заняться чем-нибудь действительно полезным. Например, озаботиться своим здоровьем. Поистине ослиное упрямство. Интенсивная физическая нагрузка, стресс, всё это только способствует скорейшему распространению болезни. Виктор знает, Виктор вёл таких пациентов. Если повезёт, мистер Кеннеди выплюнет свои лёгкие в ближайшие пару часов, и им не придётся больше встречаться.
[indent]А если не повезёт...
[indent]— Мисс Эшкрофт, прошу, — доктор сделал ещё шаг навстречу, мягкая хрипотца в его голосе мешалась с едва уловимым трепетом, который нарастал по мере того, как сокращалась дистанция между ним и его целью, — не горячитесь, я отвечу на все ваши вопросы.
[indent]Виктор держался то ли расслабленно, то ли уверенно, однако же, замирал каждый раз, когда мышка норовила выскочить из клетки, которой, по чистой случайности, стал кабинет доктора Ричардсона. Единственным звуком, помимо скрипа проседающих под весом досок и отдалённых завываний на нижних этажах, было сбитое дыхание последней живой женщины в этом аду.
[indent]Грейс держала его на мушке.
[indent]Грейс что-то прятала за спиной.
[indent]Очаровательно.
[indent]— И если мои ответы вам вдруг не понравятся, — продолжил он, уголки по-трупному синих губ дёрнулись вверх, пересохшие по краям, испещрённые сетью уродливых трещин, — вы можете в любой момент… спустить курок.
[indent]И это совершенно верно. Она может.
[indent]Доктор Гидеон замер в паре метров от очень особенной девушки, которую искал последние восемь лет. В его понимании она была скорее девочкой: такой же хрупкой и пугливой, как дети-клоны, которых они пытались воссоздать в лаборатории, но несоразмерно более важной. В её крови, в её черепе, прятались знания — прятался ключ ко всему, над чем они трудились так долго. И так безуспешно. Виктор улыбался Грейс, как улыбался подопытным образцам, общее число которых уже перевалило за сто семьдесят. Безусловно, он работал только с некоторыми из них, с крайне малой частью, если сравнивать с тем количеством детей, что прошли путь от ARK до приюта, а потом были утилизированы, как дефектные. При жизни Спенсера эксперименты с клонированием были поставлены на поток. Виктор не мог позволить себе такую расточительность. Клонам всё ещё нужно было вырасти, достичь определённого возраста, чтобы сделать их частью программы, а толпа одинаковых девочек в стенах одной больницы, знаете ли, вызывает вопросы.
[indent]Иными словами, здесь, в Роудс-Хилл, они работали не на количество.
[indent]Они работали на качество.
[indent]— Ах, прошу прощения, позвольте представиться, — доктор исполнил витиеватый жест рукой, до странности изящный для такой груды мяса, — Виктор Гидеон, — а это, — ещё один жест, почти театральный, указательным пальцем по кругу, — моя больница.
[indent]На секунду Виктор отвлёкся, словно утратил к Грейс всяческий интерес, и перевёл взгляд на полку с фотографиями. С общего снимка ему улыбались Энтони Ричардсон, Митчелл Беннет, Люк Кларк. Коллеги при жизни, а ныне просто имена для некролога.
[indent]Да, такова жизнь.
[indent]— Разыскать вас было весьма непросто, — Виктор втянул носом воздух, словно набираясь терпения, — вы очень особенная девушка. Не такая как другие, вы знаете?
[indent]Грейс наблюдала за его перемещениями по комнате с широко распахнутыми глазами. Пот поблёскивал на лбу, на крыльях носа. Корочка ФБР осталась в кармане куртки, а куртка где-то в западном крыле. Кукольный пистолет, должно быть, придавал ей уверенности, но Виктор видел, каких усилий стоит просто направлять его, так чтобы рука не дрожала. Грейс Эшкрофт не полевой агент — всего лишь аналитик. Новичок. Книжный червь. Прямо сейчас она измотана. На ногах её держит только адреналин и животный страх за свою жизнь. Ну, может ещё любопытство. Характерная для молодых женщин черта. Виктор Гидеон рядом с Грейс Эшкрофт выглядел как гигантский сетчатый питон, готовый проглотить свою жертву в один присест и переваривать ещё неделю.
[indent]Справедливости ради, сделать этого Виктор не смог бы.
[indent]Не в этой форме.
[indent]— Вы уникальная, — закончил он свою мысль, выхватил невидимую пылинку из воздуха  в полуметре от чужого лица, совершенно не стесняясь дула пистолета, затем склонил голову набок, — с вашей помощью мы сможем, наконец-то, освободить… Элпис.
[indent]Последнее слово как заклинание.
[indent]Или молитва.
[indent]Доктор Гидеон подарил его Грейс с широкой искренней улыбкой, обнажившей ряд золотых неровных зубов, а может и целых два, сходу не разберёшь, как устроена его пасть.

когда они не едут на выходные в Обон, Сатору небрежно роняет: успеется.

это ведь просто одни выходные. Их каждую неделю по двое, они неизменные словно восход и закат, и пожертвовать парочкой дней – не значит лишить себя отпуска вовсе. Подумаешь, чуть подождать. Сатору увещевает Мегуми на ухо, ослабляя горечь отказа теплом налепляемых рук. Шепчет, кружится губами, примеряясь к покусыванию, готовя его контрапунктом, заверяя им либо согласие, либо пока не сложенный умом аргумент.

какую роль, в самом деле, сыграет неделя? Еще одна – пусть, он все-таки видит его вечерами, встречает на практиках, залезает в постель, отмечая проклятие односпальных кроватей, где приходится снова возиться с любовью и сном. Но все же встречает. Сатору редко когда покидает жизнь Мегуми полностью, их разлучает не больше, чем слабая связь, когда его отправляют в глубины Японии. А так его много. Сатору так много, что впору именно это отметить ворчанием, ища передышки в просветах разлук. Побыть немного с друзьями, побыть в одиночестве. Он уверен: ему это нужно. Необходимо, как комната, которую Годжо отстаивал, хотя в то же время делил с ним свою.

они оба чувствуют, как неуместно висит «отдохнешь от меня», и, будто смягчая предшествующую, Сатору чертит еще одну фразу - языком как курсивом, обводя ее вензелями улыбки, - вопрошая: ну, что может случиться?

ничего, ровным счетом. Будет еще один день, еще одни выходные. Мегуми нахмурится утром, прижмет к себе ночью. Сатору расцветит ему обещание. Возможно, соврет, посеяв тревогу уверенным тоном, а дальше - возьмет у вины небольшую отсрочку, меняя минорное «нет» на мажорное «жди».

на этой ноте кончается утро. Сегодня они не встречаются в классах: Сатору и Мегуми ждут коридоры, разлучавшие их поездами на разных маршрутах, и где-то будет «охаё!», как будто они и не виделись, а где-то, заправивши руки в карманы, он молча оставит подростка в покое. Пусть сходит в кино. Съест пиццу с Юджи, выпьет кофе с Нобарой. Им втроем по пути, они не спешат, как Сатору, у которого в сутках больше часов, чем вообще уместилось бы в круг циферблата. Он махнул бы им с радостью, почти без тоски. Он просто был должен - иначе Фушигуро врастал бы в него, теряясь в удушливых стенах квартиры, где были Мегуми и книги, Мегуми и музыка, Мегуми и все, что обреталось с ним рядом тоскливо-недвижно, отвлекая от яркой, но краткой цветущей поры.

Сатору хотелось бы, чтобы жизнь его шла, не замедляясь смотрением вдаль на перроне. Его становилось все меньше, он канул в заботы, и вся последняя близость - была сплетением тел перекрестков, когда уже неспособны разняться пути. Он его отпускал. Издалека, аккуратно, спуская корабликом в несколько точных сложений, пуская к свободе полотнами рек взамен однозначной рельсовой дороги.
 
но он сеет хмурость. Мегуми несет ее в комнату точно болезнью, и Сатору словно бы видит прежнюю сцену по-новому, где он, претворившись подростком, застигнутым взглядом вглуби коридора, постыдно бежал от значения Мегуми. Он вновь оставлял его. Не желанием – причиной, но все равно покидал, и вид этих глаз, что в повороте прикрыли ресницы, воскресили в его подреберье знакомую боль.

нога замирает. Ее колебание изменит в дальнейшем все направление. Он втянет сквозь зубы шипение. Подумает: к черту. Повернется вслед уходящим вагонам, и, нагоняя, подтянется бережным требованием, чуть резким хлопком достигая плеча.   

- Хэй-хэй, Мегуми-чан, а если нам пропустить сегодня занятия? – Улыбка такая широкая, что могла подчеркнуть его нижнюю форму лица. Он предлагает ему импульсивно, с нажимом решенности. Годжо даже не спрашивает – порыв утвердил эту мысль ощущением, и мужчина не ждет разрешения - он тянет, сходя с разлинованых рельс переводами стрелок.

он просто подумал: вдруг не успеет.

пусть хотя бы что-то из этого будет сегодня. Не выходные, не отпуск, не долгожданный Обон, а что-нибудь с легкой будничной ценностью, что можно бесстыдно отнять у забот.

Макс ставит пластинку Гилберта О'Салливана. Берет тонарм и опускает иглу предельно осторожно, чтобы попасть точно в дорожку. Можно было бы обойтись меньшими усилиями, купив проигрыватель с автоматическим лифтом, но зачем? Музыка льется негромко, голос певца умиротворяет. Макс потакает своим желаниям, стирает пыль со столешницы несколькими движениями тряпки, устраивается поудобнее. Теряет счет времени, забывается, воспроизводя на бумаге очертания аркхемского кинотеатра. Настроение несколько улучшается. Возможно, если бы он поискал расписание...

— Кто здесь? — Макс вздрагивает. Его буквально передергивает от неприятного скрипа. Нет никакого желания поднять голову и всмотреться. Мягкий сепиевый карандаш с нажимом ведет по зернистой бумаге линию в никуда, оставляя на рисунке некрасивую жирную черту. Никто не отзывается. Зачем он и вовсе открывал рот? Кто тянул его за язык? Макс начинает злиться на самого себя, крутятся шестеренки заржавленного механизма. Он сдавливает карандаш в пальцах, едва не ломая. Стержень не трескается.
Макс поднимается, переворачивает бумажный лист, не заботясь о том, что рисунок размажется — с сепией надо быть осторожнее. Выходит на середину комнаты, будто на эшафот. Едва ли руки за спиной не складывает — стреляй уже.

— Ванесса. — не пытается изобразить удивление. Кто бы еще мог зайти к нему?

Макс одергивает засученные рукава кардигана, закрывает предплечья и запястья палевой шерстяной тканью в инстинктивном желании защититься. Смешно. Защищаться от младшей сестры. Он может даже не спрашивать, зачем вдруг ей понадобился. Это известно им обоим. И еще, пожалуй, Мортимеру, от которого ничего не утаишь ни в «Близнецах», ни за их пределами. Встречая старшего брата в коридорах и на лестницах, Макс отчаянно жаждет научиться сливаться со стенами, истончаться, сплющиваться так, чтобы Морт его не заметил. Один его вид — напоминание о том, что Макс не сумел и никогда, видно, уже не сможет обрести. Гордость отца.

— Ванесса, я...

«... не стану тебе помогать», — хочет сказать ей Макс. Действительно хочет. Правда. Он сильно устает в последнее время, мало двигается, не испытывает желания подниматься с постели. Предсказуемо худеет и замахивается кулаком на маленькое зеркало в припадке негодования. Зеркало бесстрастно отражает бледного, как смерть, Макса Сейджа. Глаза поблескивают в сумраке. Кажется, он вот-вот заплачет. Омерзительная картина. Ему становится неприятна собственная внешность, притом неприятна до отвращения. Максимиллиан думает, что не заслуживает жизни. Ни жизни, ни быстрой смерти. Он плохо спит и долгими холодными ночами, кутаясь в одеяло даже летом, чувствует на себе бесстрастные взгляды. Раньше дома на него смотрела лишь мама — одна, пусть и в разных обличьях. Теперь его кровать окружают мертвецы. Четырнадцать человек, принявших мучительную гибель за него. Четырнадцать нитей, оборванных до назначенного часа и растаявших до взмаха ржавых ножниц Атропос. Четырнадцать неупокоенных душ, обреченных преследовать его. Макс боится их. Ему жаль их. Им его — ничуть. Они и напоминают ему о том, что за ним должок. Демон, может, и не потребует ничего больше, но они останутся. Останутся и продолжат спрашивать с него, порицать, стращать. Все молча. В темных лунках пустых глазниц будут вспыхивать огни. Макс алчет не прекращения тирании Ванессы. Он мечтает о прекращении своих мучений. И если у него не хватает смелости сделать все самому, пусть другие завершат начатое.

Его маленькая сестра. Его замершая, законсервированная в одном мгновении сестренка с вихрем взрослых мыслей в детской голове. Она тяжелее всего переживает появление Селены в доме, она по сей день не в силах свыкнуться с этим, вот и ищет способы расправиться с мачехой, открыто демонстрирует той свою неприязнь. Каждый из них показывает разные грани. Мортимер игнорирует, Макс избегает, Ванесса вступает в открытую конфронтацию. У нее вряд ли что-то выйдет, но...

— Я надеюсь, это сделает тебя счастливой, девочка, — Макс протягивает ей руку, неуверенно сжимает холодные пальцы и смотрит Ванессе куда-то под ноги, на круглые носки лакированных туфель.

ольга выдыхает. теперь она сможет сделать всё, что угодно. поставить достойную классику, закупить костюмы (уже несколько сезонов они кормят моль), обновить декорации (пока они не рухнули на головы её смертным артистам). но для этого нужны деньги. неужели жан не мог убедить деда поселиться в месте поприличнее? за каждую копейку приходится бороться. ему-то хорошо — трупы и в кризис не переведутся (скорее наоборот).
но теперь за её спиной не стоят совдепы, клюющие по темечку за каждую реплику. и первая пьеса, о которой она думает, становится "дворянское гнездо". именно его им не дали поставить перед тем, как власть в очередной раз решила затянуть пояса и весь бюджет раскромсали. ольга с растущим гневом смотрела, как из расходов безжалостно вычёркивали костюмы. её трепетность к деталям ничего не стоила, когда начали считать деньги.
она не могла злоупотреблять своим даром. домой хотелось возвращаться всё реже, а пришлось бы, если дед учует неладное. старый чёрт. ольга с трудом справляется с эмоциями: по залу то и дело шныряют студенты и выпускники. им предстоит выступать на сцене с опытными актёрами и поэтому атмосфера полна надежд и амбиций.
сцена заполняется свежими декорациями. ольга не скрывает удовольствия. запах свежего дерева приятно волнует. она, конечно, знает, что думают все. но нет, с заезжим москивчём она даже не поцеловалась. он просто не смог отвести от неё взгляда.
что такое много денег оля уже даже забыла. вот просто так, на руках, без условий и скандалов.
   жан ведь так и не сознался, куда делось всё французское состояние.

до её звёздного часа ещё достаточно времени. ольга уже представляет момент триумфа. придёт ли кто-нибудь из семьи? вряд ли.
дед никогда не ходил без необходимости, иначе вокруг начиналась суета. даже когда он не привлекает внимание, люди сами к нему проникаются каким-то невиданным уважением. будто тот в себе трёх сталиных сочетает по уровню давления. а он не должен затмевать её.
жан? не смешите. если он и явится, то только, чтобы всё испортить своим французским вмешательством. однажды уже перегворил суфлёра. с тех пор ольга зареклась ставить французских классиков. так что маловероятно. пусть продолжает заниматься своим делом. она же ему не подсказывает, как кровь с другими жидкостями случайно не смешать.
при мысли об анне ольга снова испытывает раздражение. ей лучше вообще не заявляться сюда. у неё не кабак, пьяных драк не случится. да и ум у неё на высокое не нацелен. пусть дальше своих артистов с большой дороги сторожит.
вечер проходит просто прекрасно. ольга обводит зал хозяйским взглядом. впервые за долгое время на служащих театра не дешёвые платья, а почти аристократический шик. ольга снова чувствует себя графиней.

в зале она замечает смутно знакомые лица, но не рассматривает. на банкете будет повод сделать это более непринуждённо. сейчас она надеется, что труппа её не подведёт.
— ольга анваровна, это вам, — молодой человек с поклоном подаёт ей бокал. — ваше слово будет на поклонах, как вы и хотели.
— благодарю, анатолий. присмотри за ниночкой, ей следует от тебя убегать очень напуганной. а вы меня подводите своими влюблёнными взглядами, — её слова звучат вежливо, но повелительно. — и не забудь позвать на сцену нашего самого большого гостя.
ольге удаётся сохранять самообладание во все непростые моменты. выговор она устроит позже, а пока всё идёт по плану. ей даже не хочется вцепиться клыками в шею губернатора, которому вся её проделка не понравилась. она сдерживается (придётся всё-таки идти домой и пить кровь, которую жан принесёт).

ольга приветствует гостей, как и положено хозяйке. даже жены высшего руководства в своих бриллиантах меркнет перед ней. ольга выслушивает их высокие слова с должным уважением, благодарит за внимание. и вся эта волокита кажется ей невозможно долгой. в зале взволнованные зрители кажутся ей более живыми и чуть более приятными.
— мы рады открыть для вас двери нашего театра совершенно по-новому, уверена, вам понравится, — гости тянутся за ольгой как послушные дети в ожидании подарков. она тем временем не сводит глаз с представителей власти. воздух больше не кажется непринуждённо-лёгким. что он нашёл общего с этим оборотнем в погонах? нехорошее предчувствие кольнуло воронцову. если эти двое возьмутся копать, то ей придётся действовать. нехорошо, если зуб власти на неё заточили вот так.
ольга играет свою роль до конца. день был длинный. неплохо, если дома её накормят. хотя последнее время качество крови оставляет желать лучшего. тем более тяжело сдерживаться, когда вокруг столько людей. и все они невозможно глупы и вызывают только естественные инстинкты.
— ольга анваровна, — ах, да, она совсем забылась. — пройдите за наш стол.

   — твой "жандрам" сегодня в театр пожаловал. — ольга с наслаждением отпивает из стакана. грубого, советского, но сейчас не до церемоний. — совсем затосковал среди бумажек? ты бы его хоть развеселила. ах, да, ты же не делаешь того, что в инструкции не написано, — совсем не вскользь замечает ольга. — что ж это он тебе предложил приятно провести вечер? или всё-таки невоспитанный? — ольга решила придержать лошадей. что-то ей подсказывало, что собственный спектакль в декорациях ещё впереди. — видела, ему понравилось. человек высокой духовной культуры, нечасто такое встретишь. ну что ты так смотришь? завтра меня уже там не будет и я вас смущать не собираюсь. тем более куда уж больше. давно не видела таких влюблённых дурочек. — и предупреждая недовольство. — а в театр ты всё-таки не отказывайся, сходи. может он наконец тебя расшевелит, а то деду второй гроб придётся идти заказывать, а скидок не предвидится.

конечно она всё видела. и как аннушка смущалась, и выглядела глупо в своей форме среди гостей, хоть они и были попроще.
и конечно же не прогадала. значит играет её ненаглядный за две команды на этом поле. дед слава бы сказал, что такого бы вратаря да в сборную. увы, милиция доблестна оказалась в другом направлении. то-то будет ухажёр неприятно удивлён. если сможет конечно. остроумова хуже пансионерок смольного. не хватает только веера и нашатыря. ольга, кстати, может одолжить.

за стенами театра атмосфера была контрастной. казалось, что ещё немного и случится налёт из шпаны всех мастей. или завяжется пьяная драка (с репертуаром буфета ольга ещё не все вопросы утрясла). на лучшее оставалось только надеяться. ещё решит щепетильная аннушка, что всё специально устроено для того, чтобы свидание расстроилось. впрочем, ей стоило бы быть благодарной, знай она, что андрей её очень хорошо нагрел себе другое место. кто же мог предположить, что их будущая хранительница окажется такой лёгкой на подъём.
— ну что, понравилось, анна петровна? — будто бы издалека начинает ольга. — он уже сбежал или...? — её взгляд бросал вызов: удиви меня, скромница анечка. иначе пока ты раздумываешь, уже есть замена решительнее и даже выгоднее тебя. знаешь ли ты о ней?

Фу, как неудобно быть сделанным из мяса и костей! Вы должны и спать, и есть, и пить.

Мэллори была щедра: банка, к которой она прикасалась губами, перекочевала в руки Эдди; он решил, что не будет касаться её, чтобы не подхватить какой-нибудь герпес или его чего. Не то чтобы он был брезгливым (он жил в трейлере и принимал нормальный душ не так часто, как ему хотелось бы, ладно?), но почему-то после девчонки ему было неприятно. В любом случае он просто приподнял банку над открытым ртом и залил туда немного пенной, ещё прохладной жидкости (звучало так, словно он пил машинное масло, а не пиво). Стало ли легче? Он не был в этом уверен: алкоголь ему никогда не помогал. Но больше ничего у него не было, поэтому Эдди старался получать удовольствие от того, что имел. Он не знал, будет ли у него что-то ещё или его прибьют, когда они заедут куда-нибудь, где будет достаточно тихо, чтобы можно было с ним поиграть. Мансон не был уверен, страшно ли ему было на самом деле. Нет, не было. Ему уже было однажды по-настоящему жутко, поэтому эта жизнь его не пугала так, как должна была бы. Тьма по углам пряталась, но Эдди не присматривался, потому что привык к ней (и не хотел рассматривать, не хотел снова оказываться там). Поэтому он смотрел на Мэллори, вызывающую и дурную, на Микки, холодного и опасного; странно, но это было лучше — не чувствовать себя одиноким, — чем искать дорого в одиночку.

— Я до сих пор в подвешенном состоянии, — прозвучало почти виновато, хотя ему не в чем было себя винить. — Не ощущаю земли под ногами — качает...
Он умер — Эдди это помнил. Это было больно, но быстро. Это всё закончилось, и теперь у него была вечность, потому что это был ад. Поэтому всё вокруг было таким... странным, таким почти неживым. Словно это была театральная сцена, а он на ней был неудачливым актёром, который не умел ещё толком ничего, которому нужно было учиться быть живым. Микки, который, казалось, что-то чувствовал, и Мэллори,  похоже, тупой как пробка.
Ему казалось, что она была абсолютно чужой, лишней в этой картине мира. Эдди приоткрыл рот и облизал губы, собирая вкус пива с кожи, и залил в себя остатки пива. Просто потому, что иначе банка могла бы пролиться, если бы он поставил её на сидение или пол.

Малыш не научился аккуратно закидываться.
О, дорогая, как  раз это он умел делать: Эдди научился закидываться так, чтобы мир расплывался, но всё ещё оставался на периферии. Это помогало ему переживать дни, в которых не было никакого смысла, тупое существование в Хоукинсе, где у него не было ни завтра, ни "год спустя".
Эдди учился в школе так долго, потому что реальная жизнь взрослого человека была не для него; играл в ДнД, чтобы видеть восторг в чужих глазах. Он пиздец ненавидел всё это, но ничего другого у него не было.
Сейчас же... сейчас его руки немного дрожали, а в уголках глаз теплилось — то ли слёзы, то ли кровь... то ли мгла. Он и сам толком не знал.
На самом деле, он мог бы напасть и задушить эту девчонку её же волосами. Он мог бы загрызть её, как летучие мыши загрызли его. Следы их зубов чесались, и только сейчас Мансон понял, что раны остались при нём: они никуда не делись с кожи. Показал бы он их кому-нибудь?

Изучив взглядом первых людей, с которыми он общался, Эдди подумал, что он выбрал удобный котёл. Вода только начинала пузыриться, и было ещё не настолько жарко.
— Я бы предпочёл заигрывать с тобой, — сощурился он, хотя никогда и ни перед кем не выпячивал это мерзкое, личное, грязное. Он просто надеялся, что это будет воспринято как шутка, как "она настолько дерьмовая, что я лучше погонял бы лысого", хотя, видит бог, Микки был довольно приятным.
Не самый красивый образец, не самый сексуальный, но Мансон никогда не был слишком жадным — он брал то, что давала ему судьба, и всегда говорил "спасибо".
Даже если на самом деле благодарен не был. Дядя смог научить его хотя бы тупой благодарности ни за что — это сохраняло ему жизнь и репутацию.

"Спасибо, что отпиздил меня, Джейсон".
"Спасибо, что посмотрел на меня как на дерьмо, Харрингтон".
"Спасибо, что умерла в моём вагончике, Крисси".

— Я Эдвард, — почти сразу сказал он, замяв шутку с предпочтениями, потому что она правда была нелепой. — Но это имя слишком величественное для меня. Но и Нед — тоже не моё. Эдди это я. И я не собирался спать с вами.
Он не ответил про убийство, потому что сам не был уверен в себе: что если бы он на самом деле сжал пальцы на горле этой девки? Душил бы её, пока глаза не начали вылезать из орбит? Она бы закричала? Микки бы его остановил?

— Не надо меня связывать. Ты большой — я нет. Ты можешь меня скрутить, — коротко, почти насмешливо, не просяще. Тьма вокруг него вибрировала, словно живая. — Здесь всё равно все уже мертвы, разве нет? — Мансон сжал банку от пива, которая стала почти раскалённой в его руке, и улыбнулся: как-то страшно и пусто. — Котлы — это по мне. И огонь... Котёл в котле... — он пробормотал это тише и прилип к окну. — Не копы ли там, а?

Он увидел, как мелькнул красно-голубой свет.

у мейкара было много вопросов к отцу: половина из них неизбежно будет звучать обвинением. дейрон второй объясняет миссию сына проявленным доверием, а мейкар видит в этом попытку отослать его прочь. чтобы не попадался на глаза, не требовал, не ... мейкар проглатывает засевшую обиду и несправедливость, а потом соглашается. если так того желает король, он не оспорит отцовское распоряжение. не после того, как они одержали такую победу — они с бейлором её одержали.

если с чем мейкар согласен и был, то что танкреда амброза нужно было найти. трусливый ублюдок избежал наказания, поспешно сбежав на север из родных земель и, к неожиданности короны, нашел там убежище. все было бы проще, не будь амброз непосредственным союзником эйгора риверса. оставлять таких в живых — опасно, без суда — глупо. драконы и без того нашли места для пощады тем, кто присягнул им и отрекся от поддержки бастардов. возможно даже слишком много милости, но недаром короля дейрона второго именовали добрым. посему он почти по-доброму приказал казнить не всех изменщников. мейкар считал, что перебор с милосердием может стать проявлением слабости. вот как раз он едет её не проявлять.

старки вцепились в амброза с такой силой, что решить это на расстоянии было невозможным. связь короны и севера заметно ослабела и почему-то мейкар таргариен её идеальный инструмент для восстановления. звучит нелепо, но мейкар мрачно варился в своих тревогах и обидах почти весь путь. делегация, пусть и не задерживалась нигде больше необходимого, двигалась до невыносимого медленно. а может после битвы на краснотравном поле он просто не пришел в себя. или просто мейкару хотелось продолжать злиться абсолютно на все. так гораздо веселее переносить довольно паскудную дорогу и все больше приближающийся холод.

старки ему так же рады, как и он им — этой очевидной взаимной теплотой можно начинать новую долгую зиму. мейкар мог попытаться натянуть на себя самую вежливую улыбку из всех возможных, но не утруждается. он остается серьезным и спокойным, не расплываясь в длинных приветствиях. кто-то по пути шутил, что мрачность мейкара потенциально будет оценена северянами, но по их виду мейкар не замечал ничего хорошего. старший сын лорда винтерфелла вовсе смерил его таким взглядом, будто принц летнего замка персонально виновен в каких-то страшных несчастьях. и это было немного забавно. чуть чуть — мейкару стало любопытно, что тут о нем знают и какие слухи можно использовать.

среди здешних лиц он узнавал только второго —  второго же? —  сына старка. мейкар помнил ту недолгую встречу и единственную приятную компанию в их невеселом гостевании у лорда долины. аррены тогда были так горды, что смогли собрать много известных лиц. мейкар же типично отдал все удовольствие общения бейлору. сейчас же некому было передать ту часть вежливого обмена никому не нужными разговорами. но старого знакомого он узнал. смерил долгим изучающим взглядом прежде чем переклються другим — критически высокомерным — на других. обстановка тут его не вдохновляла, но вдохновить мейкара таргариена непосильная задача в принципе. от старков такого не требовалось. они бы и не стали.

за ужином снова перечень привычных осторожных тем. их скупость мейкару приносит даже облегчение: он может заняться едой, собственно, не стесняясь демонстрировать голод с дороги. где надо —  отвечает, где не надо —  задает вопросы сам. мейкар забудет эти диалоги ровно в момент, когда они закончатся. потому что в целом обеим сторонам неинтересно, а мейкар достаточно устал, чтобы не устраивать никаких публичных сцен.

бертран, барни, берон, может брандон? нет, брандон —  имя их лорда-отца. мейкар хмурится, бросая взгляд на волка, так и не спросив имени. возможно, будет невежливо, если он забыл. мейкар обладал феноменально плохой памятью на имена, которую даже не пытался исправлять. он принц короны и это они должны ему напоминать. эта мысль каждый раз придает уверенности, а еще сводит на ноль любые попытки избавиться от плохих привычек. в любом случае мейкар устал и меньше всего хотел с кем-либо беседовать, а его и не заставляли.

мейкар знает, что все это связано не с желанием ему угодить или пониманием. он здесь нежеланный чужак. но, мейкара это все равно устраивало. он просто мог не утруждать себя лишними диалогами и прочими действиями, которые так важны на юге. он пропустил и половину охуенно неважных тем, без которых любая светская беседа будет считаться дурным тоном. и слава семерым.

в постели холодно и сыро, от чего долго не спится. мейкар не знает, какие температуры заведены в спальнях лордов на севере. а еще он слишком устал, чтобы скандалить. впервые за долгую дорогу и еще более долгий блядский день знакомства со старками мейкар будто осознает, что он впервые так далеко от семьи. рядом не было ни отца и его окружения, не было бейлора; как не было и дианны с детьми. мейкар с тоской вспоминает о сыновьях в солнечном летнем замке, пока тревога заполняет сознание. ему хотелось думать, что пальцы дрожат от холода, а не от какого-либо неприятного чувства. мейкар не знает, в какой момент проваливается сон и снится ему битва на краснотравном. мейстры говорили ему, что плохие сны о прошедших кровавых битвах — нормально. мейкар же не назовет эти сны плохими, будто бы шанс вернуться к бою хотя бы на долю мгновения в кошмаре — странное блаженное облегчение.

утро не принесло мейкару ничего хорошего. он чувствовал себя разбитым и замерзшим. еще телу аукнулась долгая дорога, поэтому вставать с постели было тяжело. по виду слуг было видно, что так не совсем должно быть. и если мейкар вчера не отличился говорливостью, то бедные слуги почти мгновенно узнали все, что о них думает принц драконов. от того старались все исправить быстрее, желательно попутно исчезнуть и не нарваться на неприятности. легче мейкару, конечно, не стало, но подлая мстительнность внутри все равно была удовлетворена, пока он поправлял на плечах подбитый мехом черно-алый плащ.

лорд винтерфелла пока не готов к разговору. мейкар ничего не говорит, но на его лице попутно отражается все, что он думает об окружающих его людях. их старания не волновали его. выдав нечто похожее на вдох-выдох мейкар вышел во двор. холодно, как же ему чертовски холодно. мейкару кажется он почти прирастает к мосту, пока взирает на окружающих внизу. и их потуги ... вызвать его откликликаются в грудной клетке раздражением. мейкар хмурится, раздумывая о дальнейших действиях, пока рядом не оказывается давний знакомый.

берон старк.
точно.

[indent] — предлагаешь мне подраться с детьми? — в тоне мейкара нет издевки, только глухое уставшее раздражение человека, которому не нравится слишком многое вокруг. — я сюда прибыл не для этого. — они оба знали, для чего. и мейкар не собирался из вежливости переставать напоминать об этом.

пока замерзал, ярость мыслей сжигала изнутри. мейкар немного делает полуповорот, чтобы посмотреть на старка. принц пропускает сквозь себя внезапное решение, которое отражается на лице эхом превдкушения. будто бы наконец-то нашел достойную жертву.

[indent] — я предлагаю два варианта. или мы идем к твоему отцу, потому что я не уеду отсюда без ублюдка амброза, а тянуть интригу дохуя утомительно.— он только приехал, а его уже утомили, вот так незадача. мейкар не меняется ни в тоне, ни в эмоции, только на мгновение косит взгляд на мальчишек, которые все еще ждали чего-то. — или я могу дать хлеба и зрелищ. но, бить слабоумных и детей я не собираюсь. как насчет волка? — мейкар моргнув, бесцветно улыбнулся. — обещаю, никаких обид. если я не разомнусь, то примерзну к этому мосту. — выдыхает, выпуская раздражение, жалобу, которая мучает измученное тело.

вообще-то устраивать подобные зрелища довольно чревато. кто-то скажет, что короне не пойдет на пользу если хоть что-нибудь пойдет не так. но, мейкар тут один и теперь эта мысль отдает в нем привкусом ощущения свободы от необходимости постоянно огрызаться на чьи-то очень ценные советы. превдкушение того, что скука наконец-то перестанет казаться буквально осязаемой.;