ваш пост от лица любого персонажа;

фальшь — в изгибах губ, в бледных переливах на цветном стекле, в бликах на его дорогих часах.

фальшь — в коротком кивке, в тихом смешке, в едва незаметном взмахе ладонью.

фальшь — на дне бокала, среди разложенных на столе карт, внутри каждого из них.

ничего личного — лишь очередная игра.

они действуют осторожно — через лимпы и коллы, ни одного рискованного шага, но отдел развития маркетинга не привык так играть — в агрессивной манере, с белозубыми, разинутыми ртами, они повышают ставку в третий раз в префлопе, в итоге — выигрыш — за счет давления и омерзительной самоуверенности.

в этот раз — все закончится иначе.

— завтра, — голос глухим ударом фишки о кожаную обивку, — мы сможем сделать ход.

взгляд — на чужом лице — и з у ч а е т, ловит каждое движение оставшихся мышц. он откидывается на спинку кресла — полсекунды режущего скрипа, — клонит голову влево, подпирая ладонью щеку, и улыбается — криво и устало.

доверие — ровно настолько, насколько ему выгодно; иначе — проигрыш, безвозвратная утрата фишек и влияния, а после — падение — понижение ранга, p40, p25, ниже и ниже, до тех пор, пока пир-пойнт не останется лишь нервным воспоминанием.

но это — условное правило.

ради успешной охоты на оленя можно рискнуть всем.

— встреча начнется в отеле “lassata” через 19 системных часов. 20 минут — сбор гостей, 10 минут — приветственная речь, 5 минут — презентация отдела развития маркетинга, а после — наш ход...

его слова обрываются в мгновение, когда дверь распахивается и комната заполняется звоном стекла, безвкусной музыкой, тошнотворно-лживым смехом и невнятными возгласами. авантюрин слегка хмурится и наблюдает, как официант — прилежно извинившийся за вторжение — проходит в комнату, ставит серебристый поднос с напитками на столе и исчезает в безумных потоках по ту сторону.

несколько системных минут он выжидает, после чего тянется к бокалу и коротко спрашивает:

— есть вопросы, господин бутхилл?

отсветы янтаря — от тусклых ламп на отделанных темным деревом стенах — на мутной поверхности белого вина; легкий наклон — и блики нервно подрагивают, напоминая — в ослепительном свете огней олень встретит свою судьбу.

Янтарные отсветы — скользят, текут, отражаются — в окнах высотных зданий, на стеклянных поверхностях столов около заведений, на цветастых билбордах; выглядят броско и дорого, но они пусты — маркетинговый ход, образ с навязчивым требованием “купи”. Безликое скопление повинуется — добровольно отдает остатки своей мнимой свободы, говоря “спасибо”.

Пир-Пойнт умеет себя продавать — создавать иллюзию желаемого и запрашивать за это высокую цену.

Как и Пенакония.

Переливы янтаря на его часах стоимостью больше человеческой жизни сменяются на пурпурный всплеск — лживое и чужое — с терпким, душным привкусом трещин на игральных фишках.

Ее нет — ни в беглых упоминаниях, ни в бесчисленных партиях за игровым столом.

Ее нет — и он почти верит в это.

Ее нет — до тех пор, пока взгляд не цепляется за смутно знакомый силуэт.

Вглядывается — не верит — лихорадочные кошмары под утро проступают осколками на поверхности авантюрина.

Тошнота в горле — д а в и т; но он привычно скрывается за маской и играет роль — улыбается криво и устало, слегка клонит голову набок и облокачивается на парапет, подпирая ладонью щеку.

С языка почти срывается ложно-медовое “господин Воскресенье”.

Дня, когда они встретятся вновь, не должно было быть. Пенакония была и остается лишь проектом — душным, нервным, местами — омерзительно личным, но все же проектом. Завершенное дело закрывается навсегда — подписанные документы, проставленные печати, приторные улыбки, отсутствие зрительного контакта, лишь пара бессмысленных фраз и быстрое прощание. После — оценка работы, выплата премий, повышение или понижение [ или что-то хуже ] — и сделка забывается до неловкого разговора во время дружеской игры в покер с коллегами из других отделов, которые в диком порыве ненасытности готовы использовать любую незначительную деталь ради поглощения своего ближнего. Единственная святая вещь для них — собственное благосостояние, а руководители [ и особенно — Освальдо ], метящие в правление, готовы заплатить любую цену за возможность утопить чужой отдел.

В конечном итоге никто из отдела стратегических инвестиций — исключая разве что мягкосердечную Топаз — не пересекается с участниками предыдущих проектов, в особенности — с помехами, возникавшими во время работы.

Он помнит его — в ровном, приглушенном свете, скользящим теплотой по ткани, идеально выточенная фигура с выверенными движениями, нежной, но ненастоящей улыбкой, и давящим взглядом сине-золотых глаз.

В то мгновение Воскресенье казался одновременно и благогодетелем с изящными жестами и мягким голосом, и палачом, замахивающимся топором [ и то, и другое — ложь ].

Господин Воскресенье словно проникает под кожу — слова пробираются в ткани, копошатся внутри и грызут вены. Ничего, кроме отвратительного ощущения, что кое-кто заходит слишком далеко.

В их встречах искренность давилась собственной кровью — лживые реплики и недосказанности сжимали ее горло, лишая возможности сделать хотя бы вдох, и рассекали ее глотку острым лезвием.

Ничего приторного.

Оппоненты за игорным столом такие же — хищно-невыносимые, но всегда — неумелые и неловкие.

Даже паразиты из отдела развития маркетинга — во время раздач они всегда сидят напротив, следят неотрывно, изучают — и пытаются рассекать скальпелем в отчаянной попытке прочесть следующий ход.

У них никогда ничего не выходит — после очередной раздачи они остаются ни с чем.

Их легко держать на расстоянии вытянутой руки, не подпускать близко [ настолько близко, что становится н е в ы н о с и м о ].

Но господин Воскресенье оставляет неприятное, преследующее ощущение, что собственные мысли сжимают пальцами твою шею, лишая возможности сделать хотя бы вдох.

Пенакония стала болезненным сном, оставшимся нервными отзвуками в его памяти.

Неприязни нет — его отношение к Воскресенью было не личным, а лишь рабочим-профессиональным. Но он переступил определенную грань, коснувшись того, чего ему не следовало касаться.

В их последнюю встречу все было немного иначе. Господин Воскресенье — сломленный, трагедийный герой, упавшая птица с обрезанными крыльями — не летает, барахтается на земле, до тех пор, пока не будет съедена хищниками.

Он выживает — и на вопросительный взгляд Авантюрина Яшма лишь улыбается — немного криво и ядовито. Она всегда дает лишь столько информации, сколько захочет, — и почти всегда этого мало, катастрофически мало. Не называет цену — лишь ловко поправляет волосы и уходит, оставляя с ощущением очередной махинации.

В момент, когда в новой игре появляется третье лицо — очередной трагедийный, отчаявшийся герой? смешно, — Авантюрин спускается по лестнице быстрым шагом и преодолевает незначительное расстояние.

— Если у вас какие-то вопросы к моему другу, — он небрежно бросает под чужие ноги пачку купюр, — то надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы они отпали?

Это — очередная игра.

И сейчас Авантюрин берет верх.

Он видит — смесь испуга и непонимания, нерешительность в дрожи тела — отсветы янтаря даже в этом лезвии.

Пир-Пойнт всегда забирает, но не дает ничего взамен.

Как и Пенакония.

Очередная пачка кредитов падает под ноги нападавшего — и лезвие ударяется об гладкий бетон, — судорожное падение и явная жадность.

Его взгляд останавливается на Воскресенье — легкая снисходительная улыбка и озорной прищур.

В этой ситуации — своя прелесть.

— Господин Воскресенье, — имитирует прежний сладкий тон, но чувствует, что насмешливость въедается, — или мне стоит называть вас как-то иначе?

Безвкусность и потрепанность внешнего вида — очевидна, но он ничего не говорит — лишь изучает взглядом и продумывает.

— Никогда не думал, что мы встретимся при таких обстоятельствах... уделите мне немного вашего времени? Или у вас назначена встреча?

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда взгляд выцепляет в отражении шрам от .38spc — неровный, стягивающий кожу ближе к ключице. Отверстие на входе всегда меньше чем на выходе, но пуля застряла в кости, и потому пришлось вытаскивать её самостоятельно, забрызгивая дорогущую раковину кровью; с тех пор шрам видно столь отчётливо, словно не прошло несколько лет.

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда доносчики приносят вести и бережно передают администраторам, а администраторы — хосту. Их голоса — шёпот сквозь зубы, пахнущий жареными кальмарами и дешёвым якчу. Поверенные люди больше не доставляют точных данных. Некому доставлять. Пак Ён-Гиль мёртв, а правильный младший брат стал ещё более подозрительным к внезапным новым знакомствам. Жаль. Нужны новые методы и новые способы, чтобы всё заработало как прежде.

Ненужные мысли — это маленький чёрный конверт, перевязанный тонкой розовой лентой, а внутри — визитка с адресом. 24-11 Морэна-ро 20-гиль, Содэмунгу. Рядом с парком, где листья гниют под скамейками, а старики пытаются заниматься тайцзи. Тот же район, где и постоянная регистрация.

Таких квартир полно в Сеуле. Стены, обклеенные объявлениями о доставке еды и помощи в списании долгов. Скрипящие лифты. В один день тебе там предложат поиграть в детские игры и заработать миллиарды, а в другой день — дверь откроет истеричная соседка с тушью, размазанной до висков, и вызовёт полицию за попытку проникновения в частную жизнь. И, скорее всего, это действительно будет всего-навсего уставшая женщина, которой плевать на всё, что ты попытаешься ей доказать. Плевать на то кто ты и что ты.

Один остров — не конец Игры. Это лишь значит, что южнокорейский сезон приостановлен на неопределённый срок до восстановления комплекса где-нибудь в другом месте. А VIPы пока развлекаются в Штатах. Или в Сингапуре. Или ещё где-то. У них весь мир под наманикюренным ногтем.

Дверь распахивается.

Гость замирает на пороге потревоженным оленем. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. Ин-Хо в этот раз не в рабочем пальто и лицо не прячет; склоняет голову чуть ближе к плечу, когда замечает тусклый блеск металла в руках Чжун-Хо — справедливо. Как справедливо и то, что на соседнем здании, том, что ближе к парку, сидят парочка снайперов и держат под прицелом просматриваемое окно. В этот раз — смерть три к пяти. В двух камерах — холостые патроны, ещё в трёх — боевые. Если, конечно, брат всё ещё следует правилам полиции.

Как там? Сначала — предупредительный холостым, и три раза предложить вооружённому преступнику сложить оружие. Затем — ещё один предупредительный, уже опуская руку немного ниже, и ещё одно предложение сложить оружие. И только потом — огонь по ногам.

Всё это как будто бы из другой жизни.

— Чжун-Хо.

Достаточно мягко, но не настолько, чтобы поверить в счастливое семейное воссоединение спустя столько лет.

Снайперы знают свою работу, как знают и то, что не имеют права стрелять, пока Фронтмен непосредственно не прикажет. Последующую тишину в комнате прерывает разве что поскрипывание старых полов под ногами, стоит переступить на полшага левее, да разгорающийся скандал соседей через стенку. Им — хоть стреляй. Не заметят.

— Мне казалось, мы поставили точку, обменявшись взаимными любезностями. — Голос звучит неестественно громко, пока Чжун-Хо смотрит на него так, словно не может решить, насколько гармонично будут смотреться растёкшиеся по стене мозги пополам с осколками черепной кости. — Но, вероятно, это была запятая.

Миролюбивая и враждебно никогда ни к кому не настроенная без причины, Рейну всякий раз незримыми цепями сковывало внутренне напряжение, когда она становилась непосредственной свидетельницей какого-либо конфликта. Обычно, людям весело наблюдать за драками и похожими зрелищами, но только не ей - ей это претит, а душа отвергает. В такие моменты юная особа изнутри закрывается и всем существом своим скрыться желает, лишь бы подальше от очага негатива быть, который каждый раз по ней неприятно бьёт и из колеи выводит. И вот уж о чём представительница двух валирийских домов не думала, так это о том, что сегодняшний вечер чем-то не шибко хорошим обернётся в итоге. Ведь именно сегодня за одним столом собрались все стороны его семейства, которые король ненадолго объединил, а Рейнира и Алисента даже благодатные тосты друг за друга подняли, что явилось предвестником вечера, обещающим стать если не тёплым, то мирным уж точно.

Но мир - хрупок.

В тот момент, когда стража вынесла Его Величество, то едва ли кто из его многочисленных родственников мог знать, что Визерис, сам не ведая того - с собой унёс кое-что непреодолимо важное и такое необходимое, хотя бы сегодня. Мир - тот самый, который ему удалось сотворить за столом, усадив всех тех, кем дорожит в своей жизни; тот самый, который иногда бывает нужнее воздуха в лёгких; тот самый, который на деле оказывается столь же хрупок, как кромка льда, потому что падая наземь - осыпается на кучу острых осколков и тает, ускользая каплями в небытие. Подозревал ли король, что с его уходом испарится вся та незримая магия, ставшая сегодня ниточкой меж всеми присутствующими? Подозревал ли, что его уход опять разрушит столь глубоко желанный мир? Знал ли, что никто из его родни не намерен забывать и просто так с рук спускать все обиды?

А ведь всё могло бы действительно быть хорошо, если бы не подкативший смешок к горлу Люцериса в тот момент, когда на стол подали зажаренного поросёнка прямо перед сидящим напротив Эймондом. Да, девушка слышала от своего наречённого и от Джейса ту историю из детства про "розовый ужас", которая явно казалась им забавной, но не Рейне, которой с её сестрой уже по четырнадцать, а драконов у них нет по-прежнему. И сейчас, очевидно, Люку как раз и вспомнилась сия история, однако это ни могло служить оправданием тому, что смеяться он начал глядя на человека, которого покалечил когда-то. Это юношу в глазах его невесты не красило настолько, что та уже было всерьёз собиралась с силой наступить ему хорошенько на ногу, чтоб прям со стула подскочил от боли и от смеха следа не осталось. Но едва Рейна хотела совершить задуманное, как второй сын короля опередил ход её мыслей и, с явной злостью стукнув рукой по столу, встал и поднял тост, приковав к себе взоры всех окружающих.

Вечер испорчен был безвозвратно.

Если бы не Деймон, то дело бы дошло до драки, но к всеобщему счастью, всё обошлось без последствий. Разве что, все постепенно начали расходиться, но раньше всех из залы удалилась младшая из сестёр-близняшек, которая до этого взглядом проводила Эймонда и, наконец, поняла, что теперь то полна решимости завязать с ним хоть какое-то общение. Честно говоря, но он вызывал у юной леди неподдельно живой интерес, потому как в глубине души он её... восхищал? Как человек, не испугавшийся посмотреть в глаза смерти, когда приручал самого большого из ныне живущих драконов и тот, кто явно научился жить со своим пожизненным увечьем, о чём Таргариен могла судить из наблюдений за тем, сколь умел он в обращении с мечом. Всё это говорило об отваге и той внутренней силе, которую в себе Рейна не чувствует и оттого всегда подсознательно тянется к тем, в ком её явственно чувствует всеми фибрами. Ну и, чего греха таить, несмотря на повязку и ярко-выраженный шрам, Эймонд показался Рейне привлекательным молодым человеком. А что в этом такого? Да, она обручена с другим и понимает это, но ничего с собой поделать не может. К тому же, в первую очередь, ей охота найти принца с целью принести извинения за неподобающее поведение Люцериса и... да, вот он, долгожданный повод начать общение. Ещё и какой! С положительной стороны Рейну показывающий, как особу наблюдательную и не глупую.

Так, бродя по тускло освещённым коридорам Красного замка, который за неделю с небольшим Таргариен удалось относительно неплохо изучить, девушка то и дело оборачивалась по сторонам. Не очень хотелось наткнуться на кого-то из ближайших родственников, кроме Эймонда, разумеется. Что ж, в конечном итоге Рейна таки заметила его. Он стоял спиной, но спутать его очертания с кем-либо было невозможно, даже вдалеке, как сейчас. Длинный и вытянутый коридор предстал взгляду фиалковых глаз Рейны, который вёл прямо к одному из балконов, предназначенных для возможности просто подышать свежим воздухом здешним слугам, что не имели покои с прекрасными видами на море или окрестности Королевской Гавани.

Волнение. Лёгкое, но хорошо ощутимое.

Презрев свою робость, да вобрав побольше воздуха грудью, представительница двух валирийских домов, слегка поправив рукава своего голубого платья в районе плеч, неспешной и мягкой поступью направилась прямо к тому, с кем так отчаянно искала встречи. Чувствовала то, как с каждым пройденным шагом, сердце начинает биться всё сильнее и оттого дыхание перехватывало невольно, но Таргариен не прекращала себя успокаивать мысленно и это помогало. Уж что, а с самообладанием проблем не испытывала и всегда могла саму себя в руки взять, не игнорируя глас рассудка. Правда, сейчас юной особой двигал явно не только разум, а те чувства, которые у неё вызывает второй из сыновей Визериса и которые тянут её к нему магнитом.
- Я.., - начала Рейна, которая немного замялась, стоя в нескольких метрах от наездника драконицы своей покойной матери, - ...прошу прощения, если потревожила, но я здесь для того, чтобы принести свои извинения за неподобающее поведение своего жениха, - теперь её тон звучал куда увереннее, а глаза таки поднялись и посмотрели на парня, - Я видела, как он начал смеяться и считаю, что это было некрасиво - по меньшей мере, и скверно- по большей. - и это была правда чистой воды.

легкое прикосновение — скрип кожи об искусственное стекло, д а в и т, и тонет в чужом невнятном присутствии.

неоновые отсветы — бледные и безвкусные, такие же, как поданное на приеме шампанское, — на искусственном стекле кажутся мутными.

привычнее — ослепительность огней и дорогая подача, — как у пир-пойнта или пенаконии. дешевая сухость и блеклость кажутся раскрытыми картами на игорном столе — рядом с аккуратно разложенными фишками и очевидными стратегиями оппонентов.

но это — лишь искусно созданная ложь, которую он видит насквозь.

— ты должен был уже запомнить, профессор.

он оборачивается и останавливает взгляд на рацио, и з у ч а е т, ловит каждое движение — не так, как в последний раз, когда в неясном свете, вдали от звона бокалов и бессмысленных разговоров, авантюрин приставлял к своей груди дуло револьвера; а так, как он наблюдает за бросающими кости безумцами.

слегка клонит голову и улыбается — почти по-настоящему.

— я всегда выхожу единственным победителем.

освальдо шнайдер [ и весь его отдел развития маркетинга ] — расчетливость, наглость и жадность паразита — вырывает глаза у коллег и проглатывает континенты. он знает, чего хочет, и умеет играть грязно — уродуя принципы и не отдавая отчета о своих действиях.

с ним нельзя играть по правилам — и авантюрин понял это до того, как увидел его лично — с широкой, белозубой, ненастоящей, как и весь он, улыбкой, в окружении таких же заигравшихся чудовищ.

для победы этого достаточно.

почти.

— уже завтра все решится, профессор. на приеме представитель отдела маркетинга собирается выступить с предложением, от которого никто не сможет отказаться. но это будет ошибкой.

исход партии давно предрешен — еще до того, как он поднялся на сороковой этаж, еще до того, как яшма передала ему дополнительную информацию по проекту, еще до того, как он узнал, что гильдия эрудитов будет помогать отделу развития маркетинга.

— наше стратегическое партнерство давно завершено, но по старой дружбе я хочу дать совет.

он отходит от окна и делает шаг в сторону рацио, не сводя с него взгляд.

— стоит рациональнее выбирать сторону.

Происходит что-то вроде ритуального обмена улыбками нильских аллигаторов. Его лисья лыба с намеком на томность и латентной (ли?) хищностью. Ее передразнивающая улыбка с прищуром и кривляниями. Пока мистер Шипсон что-то понуро блеет с корзиной в руках и следует на выход: на заднем фоне та самая сцена гляделок из старых вестернов.

- Я бы с удовольствием, но после семи в шаурмечную дальше по улице собиралась. Хотя может быть ты и там работаешь? Уже не знаю где тебя встречу. Вчера притон, сегодня стрика, завтра я сяду в гинекологическое кресло а ты у меня спрашиваешь живу ли я половой жизнью?

Джуди всматривается в это лицо. Острое, хищное и корыстное. Готова поклясться, что если приведет лиса за шкирку в обезьянник - на него точно что-то найдется, ведь банально написано же все на лице. Преступник есть просто к нему еще не подобрали дело. Боже, уже думает как прожженный коп в конце месяца, которому для отчета надо показать как растет раскрываемость на участке. Чем больше он уворачивается, чем больше ускользает меж пальцев - тем больше ее азарт поймать его. Любыми методами. Это уже дело чести и принципа. Хотя скорее последнего - не может же он делать из нее дуру вечно?

[ парой дней ранее ]
Как их сейчас правильно называть? Притоны? Бордели? Публичные дома? Они слишком давно укоренились за вывесками “мужской клуб”, “массажный салон”, “кабаре” и прочее. Джуди никогда не видела, что происходит за этими неоновыми вывесками. Ожидала запаха спермы, спиртного, пота, перегара, липких скрепучих полов под ногами, ободранных обоев на стенах. На удивление внутри… просто стены с бюджетным ремонтом? Стены повидавшие слишком много денежно-телесных тразакций. Женщин и мужчин. Плоть и кровь. Наверное в обычных обстоятельствах в этих стенах смеются, флиртуют, трахаются и пьют дешевое шампанское или крепкий стаут-портер. Что-то вроде хорошего времяпровождение в этом городе гадюшнике.
Но не сегодня и не сейчас.
Сейчас они все - клиенты и работники-  полуголые, испуганные, на ходу прикрываясь выскакивают в коридор ища быстрые способы сбежать. Джуди пока не уверена если причина их быстрых сборов - ее собственное появление со сверкающим значком на груди. Или все-таки отборный трехэтажный мат, женские крики и звуки борьбы этажом выше. Но сегодня явно день не задался.
Джуди прерывисто дышит. Адреналин скачет. Губы кусаются. Это был порыв на инстинктах - прибежать на крик. Быть участной, быть вовлеченной и неравнодушной. Защищать и охранять, мать его.
Но оказавшись внутри - просто не знает что делать. Этот хаос и суматоха сбивают с ног. В фильмах люди в форме постоянно кричат “всем не двигаться, лечь на пол”, но с реальностью это ничего общего не имеет. Это не облава, это не операция. Это просто сельская зайчишка переехала из своего задрищенска в большой город и кидается в любую неприятность без вызова и направления из диспетчерской.
Джуди чувствует как ее отпихивают вправо-влево, задевают плечами, толкают чтоб дала пройти. Впервые в жизни ощущает себя перегруженной, обезоруженный и абсолютно бесполезной. Она просто идет на крики где-то этажом выше, с клеящимся сердцем поднимается по лестнице. Ступенька, еще ступенька. Звуки борьбы и злое “я тебе покажу, шалава” через зубы все ближе и ближе. А у Джуди все еще нет плана, у нее есть только значок на груди, в магию которого верить все сложнее и сложнее с каждой секундой. А что если этот артефакт от больших, злобных, пьяных и абьюзивных мизогинников - не больше иконка на лобовом у уличного гонщика? Что тогда?
Родители всегда говорили, что мне не место в полиции.
Шаг. 140 где-то за ребрами. Шум в ушах. Шокер в ладонях.
Когда собрав последнюю решимость в кулак офицер Хоппс делает шаг в комнату, чья-то уверенная рука отталкивает обратно в коридор. И обещает что сейчас все будет хорошо.

Она так и стоит. Втягивает носом спертый, сырой запах томящийся в барабанах стиралок, словно пытается еще унюхать чего неочевидного. И ждет. Чего-то. Какого-то знака сверху. Или снизу или по диагонали, не важно. Но не просто так ведь они пересекаются - вселенная должна дать какую-то зацепку.
За стеклянной дверью мистер Шипсон, вкопанный в землю с корзиной в руках так и стоит. Смотрит как медленно и поочередно по улице зажигаются тусклые фонари и наконец срывается. Корзина падает из рук, за ней и сам Шипсон на колени. Его душераздирающего, блеющего плача почти не слышно через стекло. Только отрывками прерывисто на самой высокой ноте завывания можно разобрать “Фризи, прости” и “только не забирай детей”. Зато прекрасно видно как трясутся плечи.

- Жена-тиран - горе в семье. Подумать только, из-за каких-то шмоток, ц-ц. Как там говорится? Хорошее дело браком не назовут, да?

И вот они лыбятся. Зеркалят друг друга. У него конечно получается лучше, естественно: весь этот маскарад у него в крови. Она, где-то головой ниже пытается без слов, но со слышными матами донести что “я знаю, что ты в чем-то замешан просто пока не могу этого доказать”. И видимо сегодня снова не докажет. Вселенная не дает знаков ни с какого угла и не под каким ракурсом. Ну ладно. Ладно. Два ноль, так и быть.

- Чтож. Эти семейные драмы отбили все желание воспользоваться услугами вашей прачечной. Можешь не провожать, выход найду сама. 
- НИК! НИК, МАТЬ ТВОЮ, ИДИ СЮДА. ТУТ ПИЗДЕЦ.

Джуди разворачивается на пятках мгновенно, даже еще не успев убрать ладонь с двери. По началу даже кажется, что слышит голос только она сама, пока Ник так и стоит на своем месте демонстрируя миру лисий оскал и наигранную непринужденность. Хотя теперь она выглядит куда более форсированной и натужной. Зато улыбка Джуди становится максимально искренней, с ямочками расцветающими на щеках и горящими глазами. Ник, значит? Это не тебя сейчас зовут? Не узнаешь свое имя?

- НИК, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ЧТО МЕДОЕД С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ - ЭТО НЕ КЛИЕНТ! ОН СЕЙЧАС ТУТ ВСЕ РАЗНЕСЕТ. ОН ВООБЩЕ ОТМОРОЖЕННЫЙ. МЫ ЭТИ АВТОМАТЫ НАСТРАИВАЛИ МЕСЯЦ НЕ ДЛЯ ТОГО ЧТОБ-... опа, а это кто? Твоя краля?

Краля. Блядь. Краля. Да кто еще так говорит? (так точно зря в корень)
Финник останавливается в дверях ведущих в техническое помещение и его улыбка пытается быть такой же озорной и очаровательной как и у Ника минутой ранее, но теперь они оба просто похожи на маски трагедии и комедии. А офицер Джуди Хоппс сияет как подсвечник на хануку.

- Вижу у вас проблемы, мальчики, нужна помощь?

Ага, помощь в перенастройке стиральных автоматов конечно же.
И это, естественно, не вопрос. Это предупреждение о последующих действиях.
Я - офицер Джуди Хоппс. Я помогать.
За дверью в помещение которое явно не техническое (было бы уж наивно в такое верить), слышаться звуки погрома и многообещающее “Я вас всех уебков тут положу, верните мне деньги, я вас сожгу, сукины вы дети”.

- Я слышу угрозы расправы и поджога, а этого достаточно чтоб впустить офицера полиции. Предлагаю пропустить пока я не доложила в участок и не вызвала подкрепление. Да-да, я конечно же как и вы уверена, что все это просто недоразумение и вы все это уладите, что клиент просто постирал кашемир в температуре 40, но пока…

Но пока она на ходу стягивает худи через голову и в такую легкую заячью припрыжку протискивается в дверь, которую Финик защищает недостаточно яростно. Впрочем у Финника и не было шансов. Это же у кроликов в крови - пробираться в любые, самые труднодоступные норы.

- Офицер полиции, Джуди Хоппс. Что у вас тут происходит?... Что… Это… это то о чем я думаю?

Господи, хоть бы было то о чем думает. Хотьбыхотьбыхотьбы. Джуди может быть и не играет в азартные игры, но сейчас абсолютно точно выбила три семерки.

Вопрос — как контрольный в голову, проверка — есть ли там ещё хоть что-нибудь живое, способное чувствовать, или же ничего не осталось, кроме жёсткого следования самолично установленным правилам. Играми можно манипулировать: человеческое стадо легко меняет направление, стоит указать ему дорожку, и именно поэтому соревнования неизменно продолжаются, даже если среди 456 человек находится хотя бы сотня, кто не желает продолжать.

Ин-хо не хочет манипулировать собственным братом только затем, чтобы доказать свою правоту.

Он молча следить за тем, как Чжун-хо выходит на пятно света. Чжун-хо не может знать, что снайперы уже складывают свои винтовки в чехлы и покидают позиции по сигналу от своего Лидера, но эта показательная жертвенность неприятно отдаётся в груди. Мол, «смотри, я доверяю тебе жизнь, а ты можешь довериться мне?».

Один раз они уже стреляли друг в друга. Там, на обрыве. Чжун-хо стрелял потому что не знал, что на маской Ведущего находится Ин-хо; Ин-хо же стрелял, потому что ему нужно было создать видимость соблюдения правил для собственных подчинённых. "Те, кто не с нами — против нас". Всё просто. Ин-хо выстрелил, а затем уже попросил капитана Пака отрядить лодку на поиски упавшего тела. Выловить, спасти. Пулевое рядом с ключицей — не смертельно, но достаточно серьёзно, чтобы немедленно доставить в больницу.

Нет смысла врать, потому что Чжун-хо считает по микро-реакциям, так хорошо выученным за многие годы.

Выстрелил бы?

— Всё бы зависело от действий твоего подкрепления. Я бы не стал стрелять в тебя намеренно, но, возможно, мне бы пришлось.

И это такая же правда, как и то, что Ин-хо не достал револьвер даже тогда, когда увидел оружие в руках в зашедшего в комнату Чжун-хо. А мог бы, всего лишь заведи руку под пиджак и вытащи.

— От моей смерти ничего не изменится, — говорит Ин-хо и думает о том, что разговор повторяется. Он уже говорил те же самые слова, но не брату. А Ки-хуну. — Моё место займёт другой. Поэтому ты до сих пор не убил меня.

Будь это полугодом ранее, место занял бы человек, носивший звание Офицера. Северокореец, глушащий нервозность в алкоголе торговец органами, он варился во внутренней кухне Игр достаточно, чтобы добраться до руководящей должности. Однако, он мёртв благодаря Одиннадцатой. Ин-хо не знает наверняка, но предполагает это, учитывая, что Офицер не появился во время эвакуации, его рация продолжала молчать, а ещё он лучше подбирал игроков будучи когда-то вербовщиком, чем нанимал персонал впоследствии.

Ин-хо не думал, что будет настолько больно. Он оттягивал неминуемый разговор на как можно более неопределённый срок, чтобы, может быть, собраться с мыслями, продумать позицию, доводы, аргументы. Ни черта он не продумал. Всё равно больно.

И может сколько угодно болеть, но, как показала практика, примешивание эмоций делает только хуже.

Кровь, наполняющая лёгкие, это почти что незабываемые ощущения в самом худшем их проявлении. Невозможно дышать, некуда смотреть, всё липкое, тягучее, тянущее на дно и… тёплое. При первом своём шаге в глубину Персиваль думал, что бассейн, полный крови, будет холодным, как сама смерть. А он тёплый, как будто жизнь прямо сейчас вытекает из перерезанных сосудов чтобы перманентно наполнять бездонную пропасть.

Фарфоровая маска Королевы Воронов не отражает ни-че-го, кроме безразличия бессмертного к смертному. Она всего лишь проводник, сохраняющий хрупкую связь между жизнью и смертью, но Перси почему-то всё равно наивно надеялся, что она даст ему ответы на вопросы — простые и человеческие, а не эти божественные ребусы полные разнообразных полутонов [Вакс ведь теперь её представитель, да? Перси до сих пор стыдно за тот дурной случай в затонувшей гробнице]. Она и ответила, но в своём понимании того, что значит «ответ». Это почти как вспышка боли и одиночества — знакомые, а, значит, почти что утешительные оттенки слов.

Его жизнь сломана с самого начала, он всегда был сломлен, всегда был тем на кого охотятся, но поиск способов сделать себя лучше [пусть и не «исцелить»] — это может дать жизни цель. Инженерный ум, привыкший разбирать механизмы на винтики и шестерёнки, теперь с той же бесстрастной методикой должен применить схожий принцип к собственной душе.

Иногда Перси думает о том, что по большей части сознательного существования такой целью была месть. Брайарвуды, Рипли, Стоунфелл, Андерс… Он мысленно перебирает эти имена, одно за другим исчезавшие с шести оружейных стволов. Рипли недавно закупалась чёрным порохом в больших количествах, и эта информация всё ещё не даёт ему покоя, даже после того как Королева Воронов послала ему своё откровение. Ортакс больше не давит на мозг и сознание шёпотом-шипением, пожирающе-жгучее желание мести поугасло, но не исчезло до конца —  и Перси нужно теперь иметь дело не с демоном, а с вполне себе человеческой, пусть и навязчивой идеей. Может быть, починку себя стоило бы начинать с мотивов и следующих за ними поступков. С того, чтобы перестать быть архитектором собственного проклятия.

В ладони зажат пузырёк с кровью из Храма Воронов. Смотрители напоследок рассказали, что этого пузырька должно хватить, чтобы на новом месте воздвигнуть ещё один храм. Перси склоняет голову и смотрит на то, как тягуче переливается насыщенно-бордовая жидкость с едва заметным синеватым оттенком; жизнь его друга теперь навсегда переплетена с шорохом вороньих крыльев. Ещё один храм где-нибудь недалеко от Вайтстоуна — тогда, наверное, Ваксу не нужно будет отлучаться надолго, чтобы поговорить со своей богиней? Это должно успокоить Векс. [Это успокоит самого Перси]. Он сжимает пузырёк в ладони крепче, и на секунду этот стеклянный сосуд кажется ему не артефактом, а чертежом. Проектом. Возможностью установить не просто очередной храм, а опору — ещё одну тонкую нить, связывающую их вместе.

К слову, Векс'алия казалась беспокойной. Она готовила брату ванную с таким лицом, будто походы в баню по местным законам уже караются смертной казнью; впрочем, зная Скэнлана, никто бы не удивился подобному нововведению. Ах, да. Твёрдые убеждения измениться к лучшему после трогательного воссоединения с дочерью [думает так, словно сам не решил хотя бы попытаться измениться, узнав что Кассандра жива; он и сам — целый мастер по превращению собственных ошибок в новые, более совершенные проблемы]. Векс что-то говорила, но Перси позволил себе прослушать, прежде чем попрощаться с ней.

А теперь — шорох. Вообще-то близнецы передвигаются крайне тихо. Значит Вакс'ильдан хочет, чтобы его заметили. Его тишина немного иная — не скрытность ассасина, а почти осязаемое присутствие, которое теперь ещё и отмечено печатью его богини.

— Хотел тебе сказать, чтобы ты забрал череп, — не оборачиваясь говорит Перси. — Ну, то есть, Килет дала его мне, но мне кажется что сейчас он тебе подойдёт больше.

Маленький вороний череп, настоящий. Перси приделал к нему сзади крупную булавку, когда выдалось свободное время, и теперь им вполне можно закалывать плащ вместо броши. Он лежит на столе среди чертежей и кальки, костяная точка в мире инженерных расчётов — напоминание, что не все проблемы решаются порохом и сталью. Вообще-то Килит много чего говорила, когда отдавала этот череп — мол, напоминание обо всём плохом, чтоб не повторялось, но сейчас это кажется правильным. Отдавать напоминания о тьме тому, кто научился ходить в ней, не становясь её частью.

неоспоримый плюс австрии в том, что имя тото вольффа открывает перед тобой все возможные двери. не то чтобы джорджа не пускали по заведениям, но он уже трижды пошутил о том, что в случае проблем он просто позвонит своему боссу; после второго раза алекс перестал смеяться, и джорджа это самую малость побесило, потому что в день своего триумфа ему тщеславно хотелось, чтобы лучшие друзья рукоплескали каждой его шутке до потери пульса. но сердце алекса — предатель — все еще билось.

неискушенность победами кружила голову. джордж не был ни капли сыт сегодняшним днем: за каждым льстивым поздравлением умалчивалось примечание о том, что ему просто повезло. он бы, дай бог, заехал на подиум, если бы психопат на болиде ред булл не решил снова указывать всем подряд на их места. извечная тема для разговоров — может, перед стартом гонки устраивать для быков групповые терапии по борьбе с агрессией? джордж знал, какой беспощадной она может быть. спросите у макса, кого бы он скорее с радостью вытолкнул с трассы в ограждение, и ландо будет одним из последних в списке. джордж по многим вопросам был номером один.

на его вечеринке не будет никаких максов ферстаппенов. будь воля джорджа, он бы не пускал его даже на следующую гонку. здесь по его приглашению только люди, которым на него номинально хотя бы не наплевать. работники мерседес — сплошь и рядом приятные люди. обнимания с льюисом остались позади; с недавних пор поговорить по душам было невозможно, потому что, во что бы напарник ни был одет, джордж видел кроваво-красный комбинезон феррари. в следующем году его кумир станет его новой проблемой на трассе. в следующем году место под солнцем — серебряным светом их быстрых болидов — займет уже джордж. таких побед и вечеринок будет больше.

ему хотелось, чтобы всем кругом было весело, но некоторые упрямились. джордж хотел пристать к ландо с обсуждением всяких неприятных людей уже сразу, как только на проходной перед ними раскланялись даже без звонка тото, но алекс любезно попросил дать ландо время, чтобы отмучать хотя бы в голове свою неудачу. все равно он не сможет долго держать свою обиду и разочарование в себе. за это джордж его и любил: не нужно было перебирать слова, подгадывать момент или тянуть признания клещами. норрис был обезоруживающе честным, искренним до всех своих слабостей, комком эмоций, кое-как запихнутым в оранжевый болид. одна отвратительная гонка не испортит его блестящую карьеру, в этом джордж не сомневался, у него самого их было более чем навалом — не без участия ферстаппена, естественно. поводов для волнения не было.

ему нельзя было много пить; не хватало только мерзкой истории про то, как он наблевал за кресло, которая обязательно каким-нибудь чудом долетит до прессы. британская напишет, что джордж отравился ред буллом, голландская — о том, что ничего другого от него и не ждала. разной степени фальшивости поздравления тонут в грохоте отвратительной музыки. джордж, если честно, не особо любил подобный вид отдыха, но оплачивать всем виллу с бассейном тоже не собирался. когда кудрявая макушка ландо соизволила появиться на неоновом горизонте, в джордже созревали уже три негрони, четвертый — приятно холодил руку. голодный алекс ждал, пока тот напьется окончательно, чтобы заказать себе все основное меню по порядку.

джордж улыбается искренне — он всегда рад ландо. они пережили вместе слишком много дерьма, чтобы терять друг из друга из виду, когда, наконец-то, случилось что-то хорошее. теперь он официально гоняется за чемпионством, а лет десять назад просил джорджа помочь оттащить его разбитый на металлолом карт в семейные гаражи. ландо перелезает через алекса — еще одна покоренная вершина — и радостно падает на соскучившийся по сплетням диван. джордж светится; ему чертовски нравится слушать все эти комплименты, быть в центре внимания. ландо не стал бы ему врать. правда, он ожидал увидеть на чужом лице чуть больше расстроенности, но то ли бар сделал свое черное дело, то ли друг просто выкинул плохую гонку из памяти. что бы ему ни помогло — оно, кажется, работало.

ландо шутит, и джордж смеется над алексом, который чешет затылок. в конце концов, не он сегодня не доехал до финиша (в гаражах макларен надсадно вздыхали) и не приехал пятнадцатым (обычный день для уильямс).

— я старался, — подхватывает албон, — но ты как обычно недосягаем.

чтобы днфы были поводом для шуток, нужно было быть ну очень хорошими друзьями. ландо выглядит готовым к важному разговору, поэтому джордж, уставший от слишком вежливого алекса, отставляет свой стакан на стол, и смотрит норрису прямо в глаза. здесь чуть лучше слышно, чем в гуще тусовки, и не нужно орать друг другу на ухо.

— ферстаппен просто кретин, и никто ничего не может ему сделать. как долго это будет продолжаться?

он испортил ландо гонку, он и никто больше. джорджу редко удавалось без лишних ушей вылить свою неприязнь к горе-чемпиону. что бы он ни сделал, его любили даже в моторхоуме мерседес. вещи, за которые джорджа съедали в комментариях, делали макса в глазах толпы еще большим героем.

он фыркает.
— надеюсь, он попадется мне в тайном санте. подарю ему мешок успокоительных.

победа на вкус — дорогое шампанское, облегчение, проникающая до костей радость, звенящий смех и соль слёз (нет, он не плакал, просто что-то в глаз попало).  ландо кружится во всём этом — довольный, громкий и счастливый; вокруг него громкая музыка, любимые и близкие люди, друзья и даже отец остаётся. ландо не помнит, что и сколько пьёт, помимо льющегося рекой шампанского, но не беспокоиться об этом — макс (не ферстаппен) всегда рядом, чтобы присмотреть за ним. в конце концов вся вечеринка сливается в красочный калейдоскоп — пьяное подпевание любимым песням ландо, сладость коктейлей, беззаботные танцы и объятья. много, много, объятий — ландо в принципе тактильный, а пьяным становится только прилипчивее. прикосновений этим вечером так же много, как и алкоголя; ландо никак не может перестать улыбаться и смеяться, слушая, как шумит в крови адреналин — всё никак не утихнет после победы. гулкая энергия похожая на потрескивающий ток, бегущий по венам, всё никак не заканчивается и не находит выхода полностью. будто он переполнен волнением — и никак не может успокоиться. если бы тревожность могла быть позитивной, то ландо сравнил бы это ощущение именно с ней. в самом хорошем смысле, конечно. он думает, что испытывает этой ночью кайф, сравнимый только с длительным наркотрипом. ну, наверное, ландо никогда не принимает наркотики раньше. ландо смеётся, опрокидывает в себя очередной шот — морщится; кажется, если поджечь то, что ему протягивает луи, то оно действительно будет полыхать. ландо кружится в то ли в танце, то ли в чужих объятьях; перед глазами мелькают чужие радостные лица, ландо хватается за плечи под руками. он настолько пьян, что, кажется, пытается упасть — луи подхватывает, что-то говорит, чего ландо не слышит, но всё равно глупо улыбается. ландо зарывается пальцами в чужие волосы, убирая их с лица луи, чтобы лучше рассмотреть светлые глаза. со светящейся в груди радостью — звонко целует луи в лоб, получая в ответ счастливый смех и нежный взгляд. все друзья так на него смотрят, что иногда может даже раздражать, будто ему пять и он просит киндер. но прямо сейчас — ландо просто купается в обожании и любви. ночь продолжается, голова кружится от легкомыслия, ландо столько раз напоминает себе, что чемпион мира, что в какой-то момент эти слова начинают терять смысл. так что ландо просто хихикает, когда кто-то ему об этом напоминает. он рад и друзья рады, родители рады — счастье будто только удваивается, разрастается и заполняет все пустоты. ландо не помнит, когда в последнее время чувствует себя настолько легко; будто ещё немного и он воспарит к потолку. — я сраный воздушный шарик, — хихикает он, когда макс (не ферстаппен) подхватывает за плечи, не давая ему перецепиться за дурацкую ступеньку, которая ведёт на возвышение. — ты в говнище, — фыркает тот, но продолжает улыбаться. ландо остаётся один в какой-то момент — насколько можно остаться одному посреди вечеринки в твою честь. но вот, он моргает, а его вечная нянька в лице макса (не ферстаппена) теряется из виду, что бывает очень редко. ландо решает подышать свежим воздухом, поэтому пошатываясь пробирается в сторону террасы. что оказывается не так уж и просто, когда все хотят поздравить, потрепать по волосам, обнять или предложить выпить — скорость продвижения в итоге медленнее черепашьей. на полпути ландо опять снова с кем-то сталкивается — поднимая голову, видит макса. ферстаппена. улыбается так широко, что почти больно — он так рад его видеть, что обычная маска сползает прямо к ногам. — приве-е-ет, — гласные растягиваются, как и губы в улыбке, когда ландо цепляется в чужие плечи, чтобы не упасть. — ты пришел, — выдыхает еле слышно. — я так рад, что ты пришел! — хотя по чужому лицу не скажешь, что макс тоже этому рад. — я не думал, что ты придёшь, — признаётся ландо, обнимая своего... соперника? в конце концов ландо не уверен, что сам бы пришел, окажись на чужом месте. но ландо на пьедестале, вечеринка в самом разгаре, он настолько пьян, что едва ли полностью осознаёт реальность, и может обнимать макса.

Время тянулось катастрофически медленно, как жвачка, которую от скуки растягиваешь и растягиваешь, пока тоненькая полоска наконец не порвется. За последние несколько часов успело стемнеть за окном общежития, все оставленные на черный день сладости были съедены под аккомпанемент нескольких кружек кофе, а спина Урараки затекла настолько, что казалось еще немного, и она так и останется навсегда, скрючившись буквой зю над учебниками.

Тем временем ненавистный враг в лице задачи с логарифмическими функциями все не желал сдаваться под напором юной героини. Очако хмурилась, сводя тонкие брови к переносице, фырчала как недовольный ёж и кряхтела от натуги, но мысль все никак не могла пробиться сквозь стену непонимания в нужном направлении. Устав от приглушенного освещения в гостиной на первом этаже, она потерла глаза и со страдальческим вздохом поднялась с дивана.

За панорамным окном открывался вид на ночные дорожки и зелень внутреннего двора, освещаемый уличными фонарями. Студенты 1А уже давно разбрелись по своим комнатам после традиционных вечерних посиделок, взволнованные предстоящим экзаменом на временную лицензию на следующей неделе. Урарака понимала, как это важно сейчас для всех начинающих героев, включая ее саму, и в тоже время была обеспокоена не только тренировками тела, но и разума.   

Расслабляться даже на каникулах было непозволительной роскошью, особенно если ты тринадцатая по успеваемости в классе. Этот факт немного расстраивал Очако, как и одноклассники она стремилась к вершине во всех областях своей жизни, где-то преуспевала, где-то отставала, и останавливаться на пол пути уж точно не собиралась.

«Рассчитываю на тебя, животворящий напиток! Уверена, после следующей чашки кофе ко мне точно снизойдет озарение богов математики… Ха.»

От чего-то в своей комнате было некомфортно. Столько всего произошло за последние месяцы: поступление в Юэй, нападение Лиги Злодеев на УСК, спортивный фестиваль, летний тренировочный лагерь и очередная атака злодеев. Казалось, за такой короткий период прошла целая жизнь, а обычные школьные будни простых студентов академии остались где-то далеко в прошлом.

Моральная усталость от происходящего давила на хрупкие плечи тяжким грузом, жаль нельзя было коснуться ее своими подушечками пальцев и хоть немного облегчить эту ношу. Но Уравити не была бы собой, если бы воспринимала все близко к сердцу и не научилась адаптироваться и отпускать. Вот и сейчас, несмотря на все случившееся, она сосредоточилась на поставленной цели и медленно парила в ее направлении.

Очако быстро преодолела расстояние до кухни, совмещенной с общей гостиной, и включила чайник. Общежития были оборудованы для комфортного проживания всем необходимым, что поначалу повергло девушку в глубокий шок и едва не довело до обморока. Ну еще бы, она ведь никогда не жила в столь роскошных условиях. Настоящий особняк, не иначе! На первом этаже располагались классная комната, общая гостиная с диванами, кухня-столовая, ванная и прачечная, а также выход на свой внутренний двор. 

Ребятам нравилось проводить время всем вместе по вечерам после учебы и тренировок, нередко засиживаясь допоздна. Только сегодня она, похоже, будет единственной полуночницей класса.

- Почти закончился, - раздосадовано протянула Урарака, заваривая полюбившийся растворимый кофейный напиток в своей чашке и сдерживая зевок, - Надо бы не забыть купить как буду в городе.

Вернувшись за стол к разложенным учебникам и тетрадям, Очако плюхнулась на диван и посмотрела в потолок. Умные мысли в ее далеко не глупую голову так и не приходили, а значит требовалось поменять стратегию: ей определенно нужна была помощь со всеми этими закорючками, имеющими за собой некий сакральный смысл, который объяснит только гуру математики.

Можно было обратиться к Деку как к самому очевидному варианту, но сама мысль об этом вызывала внутри смесь смущения и грусти. Изуку постоянно был занят тренировками и вечно пропадал, порой не появляясь в общежитии практически весь день. Ему точно не до нее с какими-то дурацкими проблемами...   

Если же идти по списку успеваемости, то первой на очереди была Момо. Будучи самой одаренной по части всех школьных предметов, она прекрасно могла объяснить любой сложный момент и ответить на все вопросы. Но Урарака чувствовала себя некомфортно, ведь к Яойорозу обращались все отстающие и зная безотказность Момо ей просто не хотелось доставлять неудобств еще больше.

Вторым был Иида, что мог бы показаться отличным вариантом, ведь это же староста! Надёжный как швейцарские часы и знающий все от и до, но к сожалению учитель из него был так себе. По крайней мере, сколько бы Очако не обращалась к нему за советом, то в результате запутывалась еще больше.

Третий был самым неочевидным в части оказания поддержки окружающим в виду своей вспыльчивости и гордости, и его можно было бы пропустить, но где-то в этот момент Урарака почувствовала, как ее тело растекается словно желе по дивану в тщетной попытке сопротивляться сну, а сознание утекает сквозь пальцы куда-то далеко.

«Нет, ну как вариант… Ну нет… Или?...»

— Я хочу уехать отсюда, — говорит Люсьен, смотря на то, как Кри и Бревин растеряно переглядываются.

— И куда ты хочешь податься? – хмыкает Бревин и вытирает от крови шпильку, которой закалывает свои светлые волосы.

— Шейдикрик Ран. Отстойник для убийц, нёмников и прочего сброда. Как раз для меня.

«Куда-нибудь подальше от Цветочного Двора» — остаётся невысказанным.

Бревин тогда ответила, что Рексцентрум – точно такой же отстойник для наёмников, как и Шейдикрик Ран. И, если ни там, ни тут контрактов не предвидится, то какая разница, где пухнуть с голоду. Кри только уши к голове прижала, мол, я пойду туда, куда и Люсьен. Вот и весь разговор. Ах да, был ещё один аргумент: Тётушка Мама перестала отвечать Бревин на письма, а её дом – буквально единственное место, которое ещё могло принять охотников ордена Кларет. Бевин – её сладкая, любимая девочка [исключая то, что оба брата давно мертвы], а подвал у неё – по подростковым воспоминаниям самого Люсьена – не так уж и плох.

Да. Бревин – сладкая и любимая девочка, особенно когда снимает верхнюю одежду и остаётся только в синей ткани, которой перетягивает грудь так, что едва-едва видны верхние два крыла вытатуированной под ключицами бабочки. Крупная, как и все полуголиафы, решающая любой вопрос кулаками, но, тем не менее… да.

Они договорились, что отправятся в Шейдикрик Ран хотя бы ради того, чтобы проведать Тётушку Маму. Если старуха не отвечает на письма только потому, что на что-то обиделась, то это её проблемы. Отправление – через пару дней с какой-нибудь попутной повозкой; едва ли оставшихся жалких медяков хватит на то, чтобы оплатить аренду целой повозки с двумя лошадьми только для них троих.

Где-то в это время подворачивается письмо, которое как раз сулило несколько монет в довесок к скудным запасам. Хотя Люсьен не то, чтобы жаждал снова идти в Академию.

— У тебя, Тавелль, всё равно сейчас нет контрактов. — Весс ДеРогна жмёт плечами, укрытыми дорогой тёмно-зелёной рубашкой с чёрно-узорчатыми рукавами. Люсьен вынужден согласиться. – Отдашь книгу в «Подушечном складе».

Книга – это что-то из томов, которые охотники недавно приволокли архимагу в заколоченном ящике. Люсьен сразу почувствовал это: точно такой же мерзкий холодок по спине, из-за которого чудится, будто повернёшься спиной – и книга на тебя нападёт. В буквальном смысле. Или что книга может подслушивать. Весс тогда недоверчиво покачала головой, она не ожидала, что Люсьен настолько восприимчив к магии. Да он и сам не ожидал.

— Кому отдать? Ты же говорила, что книги лучше держать под присмотром Ассамблеи.

Естественно, вторая часть вопроса остаётся без ответа. Весс ДеРогна сухо описывает Люсьену человека, который прийдёт в трактир: он должен будет сказать фразу, связанную с кануном багровой полуночи. На внешность, разумеется, обратить внимание. Тогда книгу можно будет отдать.

Люсьен забирает том, завёрнутый в несколько слоёв бархатной ткани, с плохо скрываемым отвращением на лице. Ему не нравится то, что он чувствует от этой книги.

На дорогу до трактира хотя бы дали денег и не пришлось думать, где достать рикшу. Если бы все проблемы решались по щелчку пальцев, то Люсьену не приходилось бы перебиваться из состояния «у нас есть десяток золотых – мы богаты» до состояния «сегодня у нас суп с блохами и скажите “спасибо”, что еда в принципе есть». Они заслуживали большего: и он, и Кри, и присоединившаяся к ним в ордене Бревин. Смотреть на то, как они позволяют ему вести их, и при этом отчаянно не видеть быстрого способа улучшить их положение… достаточно жалко.

В «Подушечном складе» достаточно народу: под вечер работяги предпочитают отдыхать, чтобы найти в себе хоть какие-то силы работать следующим днём. Люсьен привычно скользит взглядом по залу, думает о том, что Бревин бы отметила – «много людей, меньше шансов что кто-то за гомоном подслушает разговор». Она неплохо умеет вести переговоры, и Люсьену буквально приходилось ещё год назад добиваться, чтоб она позволяла ему самому вести дело и не натягивала вожжи контроля до предсмертного хрипа.

По крайней мере, пока за столами не видно никого, кто хотя бы близко походил бы на описание ДеРогны. Люсьен выбирает один из немногих пустующих столов, бурчит подошедшей девушке о том, что ему будет достаточно кружки эля [и совсем замечательно, если не разбавленного колодезной водой], а книгу предусмотрительно прячет рядом с собой, не рискуя выкладывать на поверхность стола.

Кри бы сейчас сказала, что надо было хотя бы Отиса с собой взять: в огромных безразмерных шмотках халфлинг похож на лохматого ребёнка, ем часто и пользуется. Вот только Люсьен даже не сказал им, куда отправляется: задачка от Весс выглядит подозрительно простенькой, и было бы неплохо как можно скорее с ней покончить.

Im Anfang war das Wort Сто тридцать один, сто тридцать два.... Глава два, стих один... Она даровала «значение» всему сущему, и все небеса и земля были созданы идеальными. Вот почему она перестала созидать. Но возопил народ и воззвал к Эне, кровь великого Эона должна быть пролита. И тогда алые капли брызжут на сохлые страницы, расползаются неровными кляксами, пропитывают идеально белое, смазывая Её имя, выведенное благородным росчерком.

Теперь ты понимаешь, что значит боль?

Серьги на ушах покачиваются монолитной тяжестью — такую не выдержать плечам, такая — обрушивает на колени, качает головой. Падение — не боль, — смерть.

Он падал бесконечно долго, протягивая ладонь к короткой ночи, покуда не врезался в землю. Холод кандалов отнял последнее воспоминание о тепле, которого никогда не ощущал до; об объятии, которого не заслужил. Тишина стучала в груди в ожидании судьи, нет, — палача, вторя надламывающим эхом собственного голоса.

«Покончи со мной...»

Как бы он хотел, чтобы всё скорее закончилось. Никто не ответил ему, кроме ворона.

Сто тридцать три. Она связала туманности в струны и создала клавесин с чёрно-белыми клавишами. Стоило ей ударить по белым клавишам, как поднималось солнце, по чёрным всходила луна. Он хотел стать солнцем всего мира, но упал. Падал бесконечно долго, утягивая Её за собой, покуда не распахнул глаза.

Он не хотел просыпаться.

Он закрывает глаза репетицией смерти, и начинает свой отсчёт заново.

Сто тридцать четыре. Сто тридцать пять. Птенец взлетает снова и снова, трепыхаясь сломанным крылом, теряет траекторию по косой. Сто тридцать шесть. Падает, бесконечно долго. Сто тридцать семь. Врезается в землю. Больше не шевелится, больше не трепещет. Сердце замерло. Остывает в ладони.

Ворон с подрезанным крылом мигает жёлтыми зрачками, гаркает перед ним, ждёт скорой кончины.

Теперь ты понимаешь, что значит боль?

Снова качает головой. Цепи позвякивают у запястий, пригвождают к Терре. Он вглядывается в темноту или то закрытые веки, не понимает, знает только, что ещё дышит, надрывно, давясь не воздухом, беззвучным отчаянием, смирением. Цепи мерцают слабым свечением. Фиолетовым, нет, — лиловым: цветом Её подола, цветом её лика с фресок и витражей на окнах, запечатлевшихся в глазах сквозь бронзовую обрешётку. О, Трёхликий дух, ответь, какие боги ответственны за страдания и несчастья в этом мире?

Ты всё ещё задаёшься вопросом? Тогда начнём снова.

Один.
Два.
Три. Не чувствует запястий, тело — усталый монолит, ушедший ко дну. Желудок умолк — больше не чувствует голод. Пять. Шесть. Чувствует жажду. Язык подобно смычку ворочается и скребёт по струнам нёба беззвучным словом. Семь. Сто тридцать пять. Сто тридцать шесть. Сто тридцать семь птиц лежат со сломанными крыльями под его ногами, сто тридцать семь раз перед его глазами падают замертво. Он хотел, чтобы они жили. И тогда начинает считать по новой.

Один.
Два. Стих три. Твой Порядок определяет наше место в мире, но он же дал нам понять мы не более чем твои марионетки. Глава два стих четыре, потому в тот день все собрались и скинули эона в пропасть забвения, глава два стих пять так всё и было. то был седьмой день сколько он дней здесь глава два стих шесть и всё сущее возрадовалось и голос празднующих сотряс землю и тогда звёзды запели в согласии невыносимым унисоном дисгармонии сонмом порядок мёртв порядок мёртв порядок мёртв порядок мёртв порядок мёртв порядок мёртв! порядок мёртв! порядок мёртв! порядок мёртв! порядок мёртв! порядок мёртв!

Вопли в голове сменяются оглушительной тишиной. Единственным голосом, собственным, к себе.

Но почему ты не умер?

Ещё раз качает головой. Сухая слюна встаёт поперёк горла терновой лозой, прижигая язык, дабы не мог он изрекать лживые речи, шипы ползут из его рта, по телу, опутывают ступни, оплетают лодыжки, бередят стёртую лекарствами память, пронзают, теперь запястья, под кандалами, вспарывают перчатки, ладони, вонзаются в кожу вечным клеймом, дабы он помнил до конца своего часа.

Теперь ты понимаешь, что значит боль?
Да.
Это то чувство, которого я заслуживаю.

Его рай лишь тропа в ад.

И тогда Порядок восторжествовал. И тогда всё встало на свои места. Цепи, что отняли его суть, сковали по рукам. Тьма, что сменила миг утренней росы. Сто тридцать пять. Сто тридцать шесть. Сто тридцать семь раз он лежит со сломанными крыльями у собственных ног, сто тридцать семь раз перед его глазами замертво падает он сам. Один. Два. Три. Глава два. Стих четыре. Глава два. Стих пять. Шесть. Семь. Шагов. Стуком каблуков. Вторят ему вкрадчивым эхом. Порядок мёртв. Порядок мёртв.

Скованный цепями, сдерживающими его силу, он давно допрошен без вынесения приговора, без присутствия старика Отти — не тому решать судьбу отпрыска Порядка, для Семьи все они лишь пешки на задворках развлекательного центра.
«Во имя справедливости, дитя» — гаркал ворон. Стеллароном здесь управлял не клан Дубов. Что ещё они сокрыли? Сильнейший дознаватель Гончих, госпожа Чёрный Коготь, не сумела пробиться через его сознание, значит по его душу прибудет кто-то из системы Монтур. Казнят ли его, или сотрут память, растворят в сонме гармоничного хора без остатка, он не знает; знает только, что нынешний глава Семьи Дубов бесследно исчезнет.

Да будет так.

Сто тридцать шесть. Сто тридцать семь. И тогда она является, даруя свет сущему, рассеивая ночь. Ночь так коротка... Мир в гармонии, звёзды светят ярко. Восславьте Великую.

Нет, не великую...

«Надеюсь, я не опоздала, дитя»

...добрую...

...он не ожидал, что это будет она.

Госпожа Добрая Яшма стоит перед ним каверзной темноты во свете, злой иронией, насмешкой судьбы. Значит, именно с ней объединился посол КММ. Значит, то, что он пытался предотвратить, произошло: Корпорация прибрала Пенаконию к рукам.

Бессилие подкатывает к горлу едкой солью, чуждый голос ропщет в голове насмешливой желчью: «Это не переговоры и даже не суд, это настоящая казнь». В его раю добродетельные получали утешение, слабые — защиту, грешные — наказание. Но его рая — нет, а грешник в нём — он сам. Посла КММ он не собирался карать, но покушению на жизнь столь высокопоставленного лица бесследно не пройти. Стал ли он разменной монетой на переговорах для исчерпания конфликта, агнцем на заклание, и велика ли разница, кто казнит его — КММ или Семья.

Значит... его время пришло. Сердце срывается вниз, разбивается птенцом, но снова начинает отсчёт. Сто тридцать один. Сто тридцать два. Так даже лучше, если не увидит сестра...

Теперь его судьба полностью зависит от госпожи Яшмы, как зависела от господина Гофера, как зависела от остальных четырёх глав Семей. Он всегда был заперт в этой клетке, ему ли на эшафоте страшиться змей. Пусть ему осталось недолго, галстук всё равно должен строго висеть по центру, рубашка всё равно не должна торчать из-под жилета, стрелки на брюках всё равно должны быть ровными — он не преклонит голову, не потеряет лица... Надломленные струны собирают ноты гордости последним аккордом в безупречной вежливости, в беспристрастной политической маске, в осанке, будто не закованной в кандалы. А затем снова разваливаются не собираемой мозаикой на её подоле при упоминании их клятвы, при упоминании сестры.

Невозможно.

Чем сестре пришлось поплатиться, дабы совершить сделку с дьяволом КММ?
Серьги покачиваются монолитной тяжестью — нет. Он не пойдёт ни на какую сделку, особенно если в этом замешана его сестра.
Она не должна была ради него. Не должна расплачиваться за его грех. Ему и гореть аду.