фальшь — в изгибах губ, в бледных переливах на цветном стекле, в бликах на его дорогих часах.

фальшь — в коротком кивке, в тихом смешке, в едва незаметном взмахе ладонью.

фальшь — на дне бокала, среди разложенных на столе карт, внутри каждого из них.

ничего личного — лишь очередная игра.

они действуют осторожно — через лимпы и коллы, ни одного рискованного шага, но отдел развития маркетинга не привык так играть — в агрессивной манере, с белозубыми, разинутыми ртами, они повышают ставку в третий раз в префлопе, в итоге — выигрыш — за счет давления и омерзительной самоуверенности.

в этот раз — все закончится иначе.

— завтра, — голос глухим ударом фишки о кожаную обивку, — мы сможем сделать ход.

взгляд — на чужом лице — и з у ч а е т, ловит каждое движение оставшихся мышц. он откидывается на спинку кресла — полсекунды режущего скрипа, — клонит голову влево, подпирая ладонью щеку, и улыбается — криво и устало.

доверие — ровно настолько, насколько ему выгодно; иначе — проигрыш, безвозвратная утрата фишек и влияния, а после — падение — понижение ранга, p40, p25, ниже и ниже, до тех пор, пока пир-пойнт не останется лишь нервным воспоминанием.

но это — условное правило.

ради успешной охоты на оленя можно рискнуть всем.

— встреча начнется в отеле “lassata” через 19 системных часов. 20 минут — сбор гостей, 10 минут — приветственная речь, 5 минут — презентация отдела развития маркетинга, а после — наш ход...

его слова обрываются в мгновение, когда дверь распахивается и комната заполняется звоном стекла, безвкусной музыкой, тошнотворно-лживым смехом и невнятными возгласами. авантюрин слегка хмурится и наблюдает, как официант — прилежно извинившийся за вторжение — проходит в комнату, ставит серебристый поднос с напитками на столе и исчезает в безумных потоках по ту сторону.

несколько системных минут он выжидает, после чего тянется к бокалу и коротко спрашивает:

— есть вопросы, господин бутхилл?

отсветы янтаря — от тусклых ламп на отделанных темным деревом стенах — на мутной поверхности белого вина; легкий наклон — и блики нервно подрагивают, напоминая — в ослепительном свете огней олень встретит свою судьбу.

Янтарные отсветы — скользят, текут, отражаются — в окнах высотных зданий, на стеклянных поверхностях столов около заведений, на цветастых билбордах; выглядят броско и дорого, но они пусты — маркетинговый ход, образ с навязчивым требованием “купи”. Безликое скопление повинуется — добровольно отдает остатки своей мнимой свободы, говоря “спасибо”.

Пир-Пойнт умеет себя продавать — создавать иллюзию желаемого и запрашивать за это высокую цену.

Как и Пенакония.

Переливы янтаря на его часах стоимостью больше человеческой жизни сменяются на пурпурный всплеск — лживое и чужое — с терпким, душным привкусом трещин на игральных фишках.

Ее нет — ни в беглых упоминаниях, ни в бесчисленных партиях за игровым столом.

Ее нет — и он почти верит в это.

Ее нет — до тех пор, пока взгляд не цепляется за смутно знакомый силуэт.

Вглядывается — не верит — лихорадочные кошмары под утро проступают осколками на поверхности авантюрина.

Тошнота в горле — д а в и т; но он привычно скрывается за маской и играет роль — улыбается криво и устало, слегка клонит голову набок и облокачивается на парапет, подпирая ладонью щеку.

С языка почти срывается ложно-медовое “господин Воскресенье”.

Дня, когда они встретятся вновь, не должно было быть. Пенакония была и остается лишь проектом — душным, нервным, местами — омерзительно личным, но все же проектом. Завершенное дело закрывается навсегда — подписанные документы, проставленные печати, приторные улыбки, отсутствие зрительного контакта, лишь пара бессмысленных фраз и быстрое прощание. После — оценка работы, выплата премий, повышение или понижение [ или что-то хуже ] — и сделка забывается до неловкого разговора во время дружеской игры в покер с коллегами из других отделов, которые в диком порыве ненасытности готовы использовать любую незначительную деталь ради поглощения своего ближнего. Единственная святая вещь для них — собственное благосостояние, а руководители [ и особенно — Освальдо ], метящие в правление, готовы заплатить любую цену за возможность утопить чужой отдел.

В конечном итоге никто из отдела стратегических инвестиций — исключая разве что мягкосердечную Топаз — не пересекается с участниками предыдущих проектов, в особенности — с помехами, возникавшими во время работы.

Он помнит его — в ровном, приглушенном свете, скользящим теплотой по ткани, идеально выточенная фигура с выверенными движениями, нежной, но ненастоящей улыбкой, и давящим взглядом сине-золотых глаз.

В то мгновение Воскресенье казался одновременно и благогодетелем с изящными жестами и мягким голосом, и палачом, замахивающимся топором [ и то, и другое — ложь ].

Господин Воскресенье словно проникает под кожу — слова пробираются в ткани, копошатся внутри и грызут вены. Ничего, кроме отвратительного ощущения, что кое-кто заходит слишком далеко.

В их встречах искренность давилась собственной кровью — лживые реплики и недосказанности сжимали ее горло, лишая возможности сделать хотя бы вдох, и рассекали ее глотку острым лезвием.

Ничего приторного.

Оппоненты за игорным столом такие же — хищно-невыносимые, но всегда — неумелые и неловкие.

Даже паразиты из отдела развития маркетинга — во время раздач они всегда сидят напротив, следят неотрывно, изучают — и пытаются рассекать скальпелем в отчаянной попытке прочесть следующий ход.

У них никогда ничего не выходит — после очередной раздачи они остаются ни с чем.

Их легко держать на расстоянии вытянутой руки, не подпускать близко [ настолько близко, что становится н е в ы н о с и м о ].

Но господин Воскресенье оставляет неприятное, преследующее ощущение, что собственные мысли сжимают пальцами твою шею, лишая возможности сделать хотя бы вдох.

Пенакония стала болезненным сном, оставшимся нервными отзвуками в его памяти.

Неприязни нет — его отношение к Воскресенью было не личным, а лишь рабочим-профессиональным. Но он переступил определенную грань, коснувшись того, чего ему не следовало касаться.

В их последнюю встречу все было немного иначе. Господин Воскресенье — сломленный, трагедийный герой, упавшая птица с обрезанными крыльями — не летает, барахтается на земле, до тех пор, пока не будет съедена хищниками.

Он выживает — и на вопросительный взгляд Авантюрина Яшма лишь улыбается — немного криво и ядовито. Она всегда дает лишь столько информации, сколько захочет, — и почти всегда этого мало, катастрофически мало. Не называет цену — лишь ловко поправляет волосы и уходит, оставляя с ощущением очередной махинации.

В момент, когда в новой игре появляется третье лицо — очередной трагедийный, отчаявшийся герой? смешно, — Авантюрин спускается по лестнице быстрым шагом и преодолевает незначительное расстояние.

— Если у вас какие-то вопросы к моему другу, — он небрежно бросает под чужие ноги пачку купюр, — то надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы они отпали?

Это — очередная игра.

И сейчас Авантюрин берет верх.

Он видит — смесь испуга и непонимания, нерешительность в дрожи тела — отсветы янтаря даже в этом лезвии.

Пир-Пойнт всегда забирает, но не дает ничего взамен.

Как и Пенакония.

Очередная пачка кредитов падает под ноги нападавшего — и лезвие ударяется об гладкий бетон, — судорожное падение и явная жадность.

Его взгляд останавливается на Воскресенье — легкая снисходительная улыбка и озорной прищур.

В этой ситуации — своя прелесть.

— Господин Воскресенье, — имитирует прежний сладкий тон, но чувствует, что насмешливость въедается, — или мне стоит называть вас как-то иначе?

Безвкусность и потрепанность внешнего вида — очевидна, но он ничего не говорит — лишь изучает взглядом и продумывает.

— Никогда не думал, что мы встретимся при таких обстоятельствах... уделите мне немного вашего времени? Или у вас назначена встреча?

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда взгляд выцепляет в отражении шрам от .38spc — неровный, стягивающий кожу ближе к ключице. Отверстие на входе всегда меньше чем на выходе, но пуля застряла в кости, и потому пришлось вытаскивать её самостоятельно, забрызгивая дорогущую раковину кровью; с тех пор шрам видно столь отчётливо, словно не прошло несколько лет.

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда доносчики приносят вести и бережно передают администраторам, а администраторы — хосту. Их голоса — шёпот сквозь зубы, пахнущий жареными кальмарами и дешёвым якчу. Поверенные люди больше не доставляют точных данных. Некому доставлять. Пак Ён-Гиль мёртв, а правильный младший брат стал ещё более подозрительным к внезапным новым знакомствам. Жаль. Нужны новые методы и новые способы, чтобы всё заработало как прежде.

Ненужные мысли — это маленький чёрный конверт, перевязанный тонкой розовой лентой, а внутри — визитка с адресом. 24-11 Морэна-ро 20-гиль, Содэмунгу. Рядом с парком, где листья гниют под скамейками, а старики пытаются заниматься тайцзи. Тот же район, где и постоянная регистрация.

Таких квартир полно в Сеуле. Стены, обклеенные объявлениями о доставке еды и помощи в списании долгов. Скрипящие лифты. В один день тебе там предложат поиграть в детские игры и заработать миллиарды, а в другой день — дверь откроет истеричная соседка с тушью, размазанной до висков, и вызовёт полицию за попытку проникновения в частную жизнь. И, скорее всего, это действительно будет всего-навсего уставшая женщина, которой плевать на всё, что ты попытаешься ей доказать. Плевать на то кто ты и что ты.

Один остров — не конец Игры. Это лишь значит, что южнокорейский сезон приостановлен на неопределённый срок до восстановления комплекса где-нибудь в другом месте. А VIPы пока развлекаются в Штатах. Или в Сингапуре. Или ещё где-то. У них весь мир под наманикюренным ногтем.

Дверь распахивается.

Гость замирает на пороге потревоженным оленем. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. Ин-Хо в этот раз не в рабочем пальто и лицо не прячет; склоняет голову чуть ближе к плечу, когда замечает тусклый блеск металла в руках Чжун-Хо — справедливо. Как справедливо и то, что на соседнем здании, том, что ближе к парку, сидят парочка снайперов и держат под прицелом просматриваемое окно. В этот раз — смерть три к пяти. В двух камерах — холостые патроны, ещё в трёх — боевые. Если, конечно, брат всё ещё следует правилам полиции.

Как там? Сначала — предупредительный холостым, и три раза предложить вооружённому преступнику сложить оружие. Затем — ещё один предупредительный, уже опуская руку немного ниже, и ещё одно предложение сложить оружие. И только потом — огонь по ногам.

Всё это как будто бы из другой жизни.

— Чжун-Хо.

Достаточно мягко, но не настолько, чтобы поверить в счастливое семейное воссоединение спустя столько лет.

Снайперы знают свою работу, как знают и то, что не имеют права стрелять, пока Фронтмен непосредственно не прикажет. Последующую тишину в комнате прерывает разве что поскрипывание старых полов под ногами, стоит переступить на полшага левее, да разгорающийся скандал соседей через стенку. Им — хоть стреляй. Не заметят.

— Мне казалось, мы поставили точку, обменявшись взаимными любезностями. — Голос звучит неестественно громко, пока Чжун-Хо смотрит на него так, словно не может решить, насколько гармонично будут смотреться растёкшиеся по стене мозги пополам с осколками черепной кости. — Но, вероятно, это была запятая.

Мидей оказывается удивительно хорошим слушателем — или, возможно, просто терпеливым спутником. Но Фаенон всё равно чувствует, что за суровой невозмутимостью золотого взгляда прячется тихий, но подлинный интерес. Он замечает, как тот принимает угощение — без колебаний, почти с лёгкой охотой — и это вдохновляет его задержаться на рынке подольше. Фаенон водит Мидея от одного прилавка к другому, представляя его торговцам — с улыбкой, с гордостью, будто открывает для них не просто союзника, а дорогого друга.

Конечно, узнавая в его спутнике царя Кремноса, местные реагируют неоднозначно — кто с почтительным молчанием, кто с тревожным косым взглядом. Но Фаенон верит, что со временем это переменится.

— А это гирос, попробуй, — как только лавочник протягивает завернутое в питу мясо с соусом и картофелем, Фаенон протягивает кулек Мидею, с предвкушением наблюдая за тем, как он делает первый укус.

— После тренировки — лучшее, что можно придумать. Особенно, если его готовит Гелидор, — добавляет Фаенон с оттенком шутливого превосходства, хотя скорее от этой похвалы пухнет довольство своей стряпней лавочника за его спиной.

Он ведёт его дальше — мимо лавок с тканями и специями, мимо бочек с солёной рыбой, к антикварной лавке Сокровища времен, но Теодороса, увы, нет на месте — лавка заперта, а дверях колышется красноречивая записка. Фаенон разочарован — хотя и ненадолго. Он уводит Мидея подальше, добывает им по дороге еще дымящиеся коулоури у пекарной и продолжает рассказ о Теодоросе и его замечательных антикварных находках — выходит куда более лично, как если бы он доверял Мидею, зная его уж точно больше, чем пару недель.

— Знаешь, наверное, именно он первым по-настоящему заметил меня, — говорит он, кроша хлеб в пальцах. — Дал мне работу, когда я только добрался до Охемы. Тогда всё казалось чужим.

Он ненадолго замолкает, словно пытаясь услышать, не слишком ли много говорит. Не утомляет ли. Но, глянув на Мидея, не замечает ни раздражения, ни скуки. И всё же — пора передохнуть от этой насыщенной прогулки.

— Пойдём. Покажу тебе одно место, — бросает он, весело ускоряя шаг, и вскоре они уже сворачивают к неприметной лестнице у перекрёстка. Пара пролетов выводят прямо на крыши Мраморной ярмарки, которые уже давно смирились, что стали еще одной прогулочной дорогой для охемцев, обросшись деревянными мостиками и приглашающими развалиться на них покрывалами. Пока внизу шумят торговцы, спорят горожане и поют менестрели, здесь наверху — только ветер да небо. Они обходят пару влюблённых, тихо переговаривающихся в тени навеса, и компанию подростков, греющихся на солнце, которым праздно нет дела до них.

— Осторожно. Черепица тут местами хрупкая, — предупреждает он, вспоминая пару случаев, когда уверенность стоила ему падения.

Фаенон ведет Мидея к не самому простому месту, но зато всегда уединенному. Именно у покатой, переходящей в ровную вершину колонны возвышенности, он наконец останавливается и завороженно, как в первый раз оглядывает тянущиеся к небу пики Охемы. Сквозь небесную дымку величественно возвышается Предрассветная вершина, а за ней сам Кефал, держащий на себе сияющий Мехагелиос — если подумать, то Фаенон до сих пор не может до конца осознать, что из далекой Элизии Эйдес он добрался до того самого места, где может собственными глазами видеть титана и свет, что дает надежду всему Амфореусу. Думает ли так же Мидей?

Он оборачивается, и в улыбке его — всё то же: лёгкость, неунывающая и неприступная тяжестям.

— Как тебе?

Происходит что-то вроде ритуального обмена улыбками нильских аллигаторов. Его лисья лыба с намеком на томность и латентной (ли?) хищностью. Ее передразнивающая улыбка с прищуром и кривляниями. Пока мистер Шипсон что-то понуро блеет с корзиной в руках и следует на выход: на заднем фоне та самая сцена гляделок из старых вестернов.

- Я бы с удовольствием, но после семи в шаурмечную дальше по улице собиралась. Хотя может быть ты и там работаешь? Уже не знаю где тебя встречу. Вчера притон, сегодня стрика, завтра я сяду в гинекологическое кресло а ты у меня спрашиваешь живу ли я половой жизнью?

Джуди всматривается в это лицо. Острое, хищное и корыстное. Готова поклясться, что если приведет лиса за шкирку в обезьянник - на него точно что-то найдется, ведь банально написано же все на лице. Преступник есть просто к нему еще не подобрали дело. Боже, уже думает как прожженный коп в конце месяца, которому для отчета надо показать как растет раскрываемость на участке. Чем больше он уворачивается, чем больше ускользает меж пальцев - тем больше ее азарт поймать его. Любыми методами. Это уже дело чести и принципа. Хотя скорее последнего - не может же он делать из нее дуру вечно?

[ парой дней ранее ]
Как их сейчас правильно называть? Притоны? Бордели? Публичные дома? Они слишком давно укоренились за вывесками “мужской клуб”, “массажный салон”, “кабаре” и прочее. Джуди никогда не видела, что происходит за этими неоновыми вывесками. Ожидала запаха спермы, спиртного, пота, перегара, липких скрепучих полов под ногами, ободранных обоев на стенах. На удивление внутри… просто стены с бюджетным ремонтом? Стены повидавшие слишком много денежно-телесных тразакций. Женщин и мужчин. Плоть и кровь. Наверное в обычных обстоятельствах в этих стенах смеются, флиртуют, трахаются и пьют дешевое шампанское или крепкий стаут-портер. Что-то вроде хорошего времяпровождение в этом городе гадюшнике.
Но не сегодня и не сейчас.
Сейчас они все - клиенты и работники-  полуголые, испуганные, на ходу прикрываясь выскакивают в коридор ища быстрые способы сбежать. Джуди пока не уверена если причина их быстрых сборов - ее собственное появление со сверкающим значком на груди. Или все-таки отборный трехэтажный мат, женские крики и звуки борьбы этажом выше. Но сегодня явно день не задался.
Джуди прерывисто дышит. Адреналин скачет. Губы кусаются. Это был порыв на инстинктах - прибежать на крик. Быть участной, быть вовлеченной и неравнодушной. Защищать и охранять, мать его.
Но оказавшись внутри - просто не знает что делать. Этот хаос и суматоха сбивают с ног. В фильмах люди в форме постоянно кричат “всем не двигаться, лечь на пол”, но с реальностью это ничего общего не имеет. Это не облава, это не операция. Это просто сельская зайчишка переехала из своего задрищенска в большой город и кидается в любую неприятность без вызова и направления из диспетчерской.
Джуди чувствует как ее отпихивают вправо-влево, задевают плечами, толкают чтоб дала пройти. Впервые в жизни ощущает себя перегруженной, обезоруженный и абсолютно бесполезной. Она просто идет на крики где-то этажом выше, с клеящимся сердцем поднимается по лестнице. Ступенька, еще ступенька. Звуки борьбы и злое “я тебе покажу, шалава” через зубы все ближе и ближе. А у Джуди все еще нет плана, у нее есть только значок на груди, в магию которого верить все сложнее и сложнее с каждой секундой. А что если этот артефакт от больших, злобных, пьяных и абьюзивных мизогинников - не больше иконка на лобовом у уличного гонщика? Что тогда?
Родители всегда говорили, что мне не место в полиции.
Шаг. 140 где-то за ребрами. Шум в ушах. Шокер в ладонях.
Когда собрав последнюю решимость в кулак офицер Хоппс делает шаг в комнату, чья-то уверенная рука отталкивает обратно в коридор. И обещает что сейчас все будет хорошо.

Она так и стоит. Втягивает носом спертый, сырой запах томящийся в барабанах стиралок, словно пытается еще унюхать чего неочевидного. И ждет. Чего-то. Какого-то знака сверху. Или снизу или по диагонали, не важно. Но не просто так ведь они пересекаются - вселенная должна дать какую-то зацепку.
За стеклянной дверью мистер Шипсон, вкопанный в землю с корзиной в руках так и стоит. Смотрит как медленно и поочередно по улице зажигаются тусклые фонари и наконец срывается. Корзина падает из рук, за ней и сам Шипсон на колени. Его душераздирающего, блеющего плача почти не слышно через стекло. Только отрывками прерывисто на самой высокой ноте завывания можно разобрать “Фризи, прости” и “только не забирай детей”. Зато прекрасно видно как трясутся плечи.

- Жена-тиран - горе в семье. Подумать только, из-за каких-то шмоток, ц-ц. Как там говорится? Хорошее дело браком не назовут, да?

И вот они лыбятся. Зеркалят друг друга. У него конечно получается лучше, естественно: весь этот маскарад у него в крови. Она, где-то головой ниже пытается без слов, но со слышными матами донести что “я знаю, что ты в чем-то замешан просто пока не могу этого доказать”. И видимо сегодня снова не докажет. Вселенная не дает знаков ни с какого угла и не под каким ракурсом. Ну ладно. Ладно. Два ноль, так и быть.

- Чтож. Эти семейные драмы отбили все желание воспользоваться услугами вашей прачечной. Можешь не провожать, выход найду сама. 
- НИК! НИК, МАТЬ ТВОЮ, ИДИ СЮДА. ТУТ ПИЗДЕЦ.

Джуди разворачивается на пятках мгновенно, даже еще не успев убрать ладонь с двери. По началу даже кажется, что слышит голос только она сама, пока Ник так и стоит на своем месте демонстрируя миру лисий оскал и наигранную непринужденность. Хотя теперь она выглядит куда более форсированной и натужной. Зато улыбка Джуди становится максимально искренней, с ямочками расцветающими на щеках и горящими глазами. Ник, значит? Это не тебя сейчас зовут? Не узнаешь свое имя?

- НИК, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ЧТО МЕДОЕД С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ - ЭТО НЕ КЛИЕНТ! ОН СЕЙЧАС ТУТ ВСЕ РАЗНЕСЕТ. ОН ВООБЩЕ ОТМОРОЖЕННЫЙ. МЫ ЭТИ АВТОМАТЫ НАСТРАИВАЛИ МЕСЯЦ НЕ ДЛЯ ТОГО ЧТОБ-... опа, а это кто? Твоя краля?

Краля. Блядь. Краля. Да кто еще так говорит? (так точно зря в корень)
Финник останавливается в дверях ведущих в техническое помещение и его улыбка пытается быть такой же озорной и очаровательной как и у Ника минутой ранее, но теперь они оба просто похожи на маски трагедии и комедии. А офицер Джуди Хоппс сияет как подсвечник на хануку.

- Вижу у вас проблемы, мальчики, нужна помощь?

Ага, помощь в перенастройке стиральных автоматов конечно же.
И это, естественно, не вопрос. Это предупреждение о последующих действиях.
Я - офицер Джуди Хоппс. Я помогать.
За дверью в помещение которое явно не техническое (было бы уж наивно в такое верить), слышаться звуки погрома и многообещающее “Я вас всех уебков тут положу, верните мне деньги, я вас сожгу, сукины вы дети”.

- Я слышу угрозы расправы и поджога, а этого достаточно чтоб впустить офицера полиции. Предлагаю пропустить пока я не доложила в участок и не вызвала подкрепление. Да-да, я конечно же как и вы уверена, что все это просто недоразумение и вы все это уладите, что клиент просто постирал кашемир в температуре 40, но пока…

Но пока она на ходу стягивает худи через голову и в такую легкую заячью припрыжку протискивается в дверь, которую Финик защищает недостаточно яростно. Впрочем у Финника и не было шансов. Это же у кроликов в крови - пробираться в любые, самые труднодоступные норы.

- Офицер полиции, Джуди Хоппс. Что у вас тут происходит?... Что… Это… это то о чем я думаю?

Господи, хоть бы было то о чем думает. Хотьбыхотьбыхотьбы. Джуди может быть и не играет в азартные игры, но сейчас абсолютно точно выбила три семерки.

У Уайлда сегодня — настроение выебываться, хотя, а когда его нет-то?
Хотя, выебываться — это, когда ты творишь хуйню во имя неких благих (нет) целей и собственного чсв. Когда ведешь себя как последний или хотя бы предпоследний мудак или что-нибудь в этом роде. Ник факт творения хуйни сейчас за собой категорически не признавал.

Он любовно натирал панель однорукого бандита, раритет, между прочим, пришлось обшарить все барахолки в городе ради того самого единственного и неисправного, на котором никогда не выпадут три вишенки в слотах, хоть засади в него всю свою зарплату.

За спиной — приятный звук перекатывающегося шарика в рулетке и разочарованное пыхтение мистера Шипсона, просравшего весь свой аванс офисным хомячкам за рекордные два часа. Ник деловито перекладывает телефон к другому уху, подперев его плечом, и подкручивает громкость у музыкального автомата — вторая его гордость, которую ему подарил мистер Биг (сам об этом не зная). Кстати, о нем.

— Реймонд, дорогой, я же сказал, что все верну. Как только, так сразу. Твой босс не верит моему честному лисьему слову? Вообще-то в современном мире это называется «расизм»!

А Реймонд, не менее расстроенный, чем мистер Шипсон за столом с рулеткой, тем временем продолжал заливаться: твоя, говорит, Николас, облитая продуктами жизнедеятельности голова, будет отвинчена из твоей шеи, несмотря на мое искреннее к тебе отвращение, мною лично (точка) потому что тебе, столь необремененная умом часть тела совсем не нужна (точка) а потом, Николас, я наверное вступлю с тобой в нетрадиционные отношения, которые, надеюсь, помогут тебе закрепить уроки по правилам поведения с мистером Бигом, которые ты ни полового органа не усвоил (восклицательный знак) потому что, ты, Николас, гей с деформированным позвоночником, контрацептив, грубо зашитый нитками и еще раз гей (три восклицательных знака)

Ауч, как обидно! Срочно промыть рот с мылом, Реймонд, срочно! Это у твоих братьев итальянцев может так принято, а у нас тут, между прочим, культурная столица. Тебя могли услышать дети!
Где-то сверху на посту администратора забурчал один Финник: еще раз назовешь меня ребенком, я завяжу твои яйца в узел, Ник.

— С тобой, как всегда, приятно общаться, Реймонд. Но я страшно занят, давай созвонимся попозже?

Нет, он честно вернет все долги. Обязательно. Когда сменит имя и свинтит на Гавайи. Там, на берегу океана он будет потягивать пино-коладу из стакана с этими смешными разноцветными зонтиками, и где-то там же, если вдруг вспомнит, то отправит мистеру Бигу заказное письмо с чеком.

— Ты труп, Уайлд. Бетон жрать будешь.

— Тогда придется отказаться от десерта.

Нет, Ник не страдал приливами бесконтрольной наглости, он ими наслаждался! Из-за этого, правда, иногда у него проседал инстинкт самосохранения и чувство меры, но не критично, это всегда можно было пофиксить прямой угрозой расправы. Реймонд злобно рычит и сбрасывает вызов, а Ник оборачивается к мистеру Шипсону, который смотрел на него так, словно кто-то побрил налысо всю его овечью семью. Что сегодня за парад униженных и оскорбленных?

— В другой раз повезет, мистер Шипсон. Утешительный приз, — он сует ему в руки видавшего виды плюшевого мишку, однажды застрявшего в одной из стиральных машинок, и любезно провожает его в сторону выхода, к лестнице, наверх, в постирочную зону.

— Ник, может, дашь отыграться? Я все отдам на следующей неделе..

— Ваша жена убьет меня, если я еще раз… — Уайлд распахивает дверь из подсобного помещения и..

Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце. Код красный, код красный! Финник?.. Финн?!

Ник резко оглядывается на пустующий ресеп и едва сдерживается от жеста хлопнуть себя по лицу. Очень удачно его протеже выбрал время отойти поссать. Дай дураку хуй стеклянный, он и хуй разобьет и руки порежет.

— ..Если я еще раз, не прослежу за тем, что вы стираете белое от цветного отдельно.

Он стремительно сует рандомную (неведомо кому принадлежащую) корзину с одеждой в руки мистера Шипсона и также стремительно выпроваживает его к двери. При этом Мистер Шипсон, с мишкой и с чужой одеждой наперевес, конструирует на ходу очень сложную комбинацию непонимания на своем лице, а Ник, он с трудом успевает вытолкнуть его наружу на фразе «..я отыграюсь завтра!»

— Так, так, так. Лучший офицер первого полицейского отдела не может позволить себе стиральную машинку? — разумеется, Уайлд ее сразу узнал. Такую захочешь, не забудешь. Она со своим тремором нижних конечностей всю душу способна вытрясти из ничего неподозревающих граждан.

Тебе бы к неврологу, крошка.

Ник беззаботно улыбается и подпирает плечом косяк входной двери, скрестив руки на груди. Смешливо рассматривает это очаровательное недоразумение в безразмерной толстовке.

— Или ты меня преследуешь? Я освобожусь после семи, пупс.

неоспоримый плюс австрии в том, что имя тото вольффа открывает перед тобой все возможные двери. не то чтобы джорджа не пускали по заведениям, но он уже трижды пошутил о том, что в случае проблем он просто позвонит своему боссу; после второго раза алекс перестал смеяться, и джорджа это самую малость побесило, потому что в день своего триумфа ему тщеславно хотелось, чтобы лучшие друзья рукоплескали каждой его шутке до потери пульса. но сердце алекса — предатель — все еще билось.

неискушенность победами кружила голову. джордж не был ни капли сыт сегодняшним днем: за каждым льстивым поздравлением умалчивалось примечание о том, что ему просто повезло. он бы, дай бог, заехал на подиум, если бы психопат на болиде ред булл не решил снова указывать всем подряд на их места. извечная тема для разговоров — может, перед стартом гонки устраивать для быков групповые терапии по борьбе с агрессией? джордж знал, какой беспощадной она может быть. спросите у макса, кого бы он скорее с радостью вытолкнул с трассы в ограждение, и ландо будет одним из последних в списке. джордж по многим вопросам был номером один.

на его вечеринке не будет никаких максов ферстаппенов. будь воля джорджа, он бы не пускал его даже на следующую гонку. здесь по его приглашению только люди, которым на него номинально хотя бы не наплевать. работники мерседес — сплошь и рядом приятные люди. обнимания с льюисом остались позади; с недавних пор поговорить по душам было невозможно, потому что, во что бы напарник ни был одет, джордж видел кроваво-красный комбинезон феррари. в следующем году его кумир станет его новой проблемой на трассе. в следующем году место под солнцем — серебряным светом их быстрых болидов — займет уже джордж. таких побед и вечеринок будет больше.

ему хотелось, чтобы всем кругом было весело, но некоторые упрямились. джордж хотел пристать к ландо с обсуждением всяких неприятных людей уже сразу, как только на проходной перед ними раскланялись даже без звонка тото, но алекс любезно попросил дать ландо время, чтобы отмучать хотя бы в голове свою неудачу. все равно он не сможет долго держать свою обиду и разочарование в себе. за это джордж его и любил: не нужно было перебирать слова, подгадывать момент или тянуть признания клещами. норрис был обезоруживающе честным, искренним до всех своих слабостей, комком эмоций, кое-как запихнутым в оранжевый болид. одна отвратительная гонка не испортит его блестящую карьеру, в этом джордж не сомневался, у него самого их было более чем навалом — не без участия ферстаппена, естественно. поводов для волнения не было.

ему нельзя было много пить; не хватало только мерзкой истории про то, как он наблевал за кресло, которая обязательно каким-нибудь чудом долетит до прессы. британская напишет, что джордж отравился ред буллом, голландская — о том, что ничего другого от него и не ждала. разной степени фальшивости поздравления тонут в грохоте отвратительной музыки. джордж, если честно, не особо любил подобный вид отдыха, но оплачивать всем виллу с бассейном тоже не собирался. когда кудрявая макушка ландо соизволила появиться на неоновом горизонте, в джордже созревали уже три негрони, четвертый — приятно холодил руку. голодный алекс ждал, пока тот напьется окончательно, чтобы заказать себе все основное меню по порядку.

джордж улыбается искренне — он всегда рад ландо. они пережили вместе слишком много дерьма, чтобы терять друг из друга из виду, когда, наконец-то, случилось что-то хорошее. теперь он официально гоняется за чемпионством, а лет десять назад просил джорджа помочь оттащить его разбитый на металлолом карт в семейные гаражи. ландо перелезает через алекса — еще одна покоренная вершина — и радостно падает на соскучившийся по сплетням диван. джордж светится; ему чертовски нравится слушать все эти комплименты, быть в центре внимания. ландо не стал бы ему врать. правда, он ожидал увидеть на чужом лице чуть больше расстроенности, но то ли бар сделал свое черное дело, то ли друг просто выкинул плохую гонку из памяти. что бы ему ни помогло — оно, кажется, работало.

ландо шутит, и джордж смеется над алексом, который чешет затылок. в конце концов, не он сегодня не доехал до финиша (в гаражах макларен надсадно вздыхали) и не приехал пятнадцатым (обычный день для уильямс).

— я старался, — подхватывает албон, — но ты как обычно недосягаем.

чтобы днфы были поводом для шуток, нужно было быть ну очень хорошими друзьями. ландо выглядит готовым к важному разговору, поэтому джордж, уставший от слишком вежливого алекса, отставляет свой стакан на стол, и смотрит норрису прямо в глаза. здесь чуть лучше слышно, чем в гуще тусовки, и не нужно орать друг другу на ухо.

— ферстаппен просто кретин, и никто ничего не может ему сделать. как долго это будет продолжаться?

он испортил ландо гонку, он и никто больше. джорджу редко удавалось без лишних ушей вылить свою неприязнь к горе-чемпиону. что бы он ни сделал, его любили даже в моторхоуме мерседес. вещи, за которые джорджа съедали в комментариях, делали макса в глазах толпы еще большим героем.

он фыркает.
— надеюсь, он попадется мне в тайном санте. подарю ему мешок успокоительных.

победа на вкус — дорогое шампанское, облегчение, проникающая до костей радость, звенящий смех и соль слёз (нет, он не плакал, просто что-то в глаз попало).  ландо кружится во всём этом — довольный, громкий и счастливый; вокруг него громкая музыка, любимые и близкие люди, друзья и даже отец остаётся. ландо не помнит, что и сколько пьёт, помимо льющегося рекой шампанского, но не беспокоиться об этом — макс (не ферстаппен) всегда рядом, чтобы присмотреть за ним. в конце концов вся вечеринка сливается в красочный калейдоскоп — пьяное подпевание любимым песням ландо, сладость коктейлей, беззаботные танцы и объятья. много, много, объятий — ландо в принципе тактильный, а пьяным становится только прилипчивее. прикосновений этим вечером так же много, как и алкоголя; ландо никак не может перестать улыбаться и смеяться, слушая, как шумит в крови адреналин — всё никак не утихнет после победы. гулкая энергия похожая на потрескивающий ток, бегущий по венам, всё никак не заканчивается и не находит выхода полностью. будто он переполнен волнением — и никак не может успокоиться. если бы тревожность могла быть позитивной, то ландо сравнил бы это ощущение именно с ней. в самом хорошем смысле, конечно. он думает, что испытывает этой ночью кайф, сравнимый только с длительным наркотрипом. ну, наверное, ландо никогда не принимает наркотики раньше. ландо смеётся, опрокидывает в себя очередной шот — морщится; кажется, если поджечь то, что ему протягивает луи, то оно действительно будет полыхать. ландо кружится в то ли в танце, то ли в чужих объятьях; перед глазами мелькают чужие радостные лица, ландо хватается за плечи под руками. он настолько пьян, что, кажется, пытается упасть — луи подхватывает, что-то говорит, чего ландо не слышит, но всё равно глупо улыбается. ландо зарывается пальцами в чужие волосы, убирая их с лица луи, чтобы лучше рассмотреть светлые глаза. со светящейся в груди радостью — звонко целует луи в лоб, получая в ответ счастливый смех и нежный взгляд. все друзья так на него смотрят, что иногда может даже раздражать, будто ему пять и он просит киндер. но прямо сейчас — ландо просто купается в обожании и любви. ночь продолжается, голова кружится от легкомыслия, ландо столько раз напоминает себе, что чемпион мира, что в какой-то момент эти слова начинают терять смысл. так что ландо просто хихикает, когда кто-то ему об этом напоминает. он рад и друзья рады, родители рады — счастье будто только удваивается, разрастается и заполняет все пустоты. ландо не помнит, когда в последнее время чувствует себя настолько легко; будто ещё немного и он воспарит к потолку. — я сраный воздушный шарик, — хихикает он, когда макс (не ферстаппен) подхватывает за плечи, не давая ему перецепиться за дурацкую ступеньку, которая ведёт на возвышение. — ты в говнище, — фыркает тот, но продолжает улыбаться. ландо остаётся один в какой-то момент — насколько можно остаться одному посреди вечеринки в твою честь. но вот, он моргает, а его вечная нянька в лице макса (не ферстаппена) теряется из виду, что бывает очень редко. ландо решает подышать свежим воздухом, поэтому пошатываясь пробирается в сторону террасы. что оказывается не так уж и просто, когда все хотят поздравить, потрепать по волосам, обнять или предложить выпить — скорость продвижения в итоге медленнее черепашьей. на полпути ландо опять снова с кем-то сталкивается — поднимая голову, видит макса. ферстаппена. улыбается так широко, что почти больно — он так рад его видеть, что обычная маска сползает прямо к ногам. — приве-е-ет, — гласные растягиваются, как и губы в улыбке, когда ландо цепляется в чужие плечи, чтобы не упасть. — ты пришел, — выдыхает еле слышно. — я так рад, что ты пришел! — хотя по чужому лицу не скажешь, что макс тоже этому рад. — я не думал, что ты придёшь, — признаётся ландо, обнимая своего... соперника? в конце концов ландо не уверен, что сам бы пришел, окажись на чужом месте. но ландо на пьедестале, вечеринка в самом разгаре, он настолько пьян, что едва ли полностью осознаёт реальность, и может обнимать макса.

— Я хочу уехать отсюда, — говорит Люсьен, смотря на то, как Кри и Бревин растеряно переглядываются.

— И куда ты хочешь податься? – хмыкает Бревин и вытирает от крови шпильку, которой закалывает свои светлые волосы.

— Шейдикрик Ран. Отстойник для убийц, нёмников и прочего сброда. Как раз для меня.

«Куда-нибудь подальше от Цветочного Двора» — остаётся невысказанным.

Бревин тогда ответила, что Рексцентрум – точно такой же отстойник для наёмников, как и Шейдикрик Ран. И, если ни там, ни тут контрактов не предвидится, то какая разница, где пухнуть с голоду. Кри только уши к голове прижала, мол, я пойду туда, куда и Люсьен. Вот и весь разговор. Ах да, был ещё один аргумент: Тётушка Мама перестала отвечать Бревин на письма, а её дом – буквально единственное место, которое ещё могло принять охотников ордена Кларет. Бевин – её сладкая, любимая девочка [исключая то, что оба брата давно мертвы], а подвал у неё – по подростковым воспоминаниям самого Люсьена – не так уж и плох.

Да. Бревин – сладкая и любимая девочка, особенно когда снимает верхнюю одежду и остаётся только в синей ткани, которой перетягивает грудь так, что едва-едва видны верхние два крыла вытатуированной под ключицами бабочки. Крупная, как и все полуголиафы, решающая любой вопрос кулаками, но, тем не менее… да.

Они договорились, что отправятся в Шейдикрик Ран хотя бы ради того, чтобы проведать Тётушку Маму. Если старуха не отвечает на письма только потому, что на что-то обиделась, то это её проблемы. Отправление – через пару дней с какой-нибудь попутной повозкой; едва ли оставшихся жалких медяков хватит на то, чтобы оплатить аренду целой повозки с двумя лошадьми только для них троих.

Где-то в это время подворачивается письмо, которое как раз сулило несколько монет в довесок к скудным запасам. Хотя Люсьен не то, чтобы жаждал снова идти в Академию.

— У тебя, Тавелль, всё равно сейчас нет контрактов. — Весс ДеРогна жмёт плечами, укрытыми дорогой тёмно-зелёной рубашкой с чёрно-узорчатыми рукавами. Люсьен вынужден согласиться. – Отдашь книгу в «Подушечном складе».

Книга – это что-то из томов, которые охотники недавно приволокли архимагу в заколоченном ящике. Люсьен сразу почувствовал это: точно такой же мерзкий холодок по спине, из-за которого чудится, будто повернёшься спиной – и книга на тебя нападёт. В буквальном смысле. Или что книга может подслушивать. Весс тогда недоверчиво покачала головой, она не ожидала, что Люсьен настолько восприимчив к магии. Да он и сам не ожидал.

— Кому отдать? Ты же говорила, что книги лучше держать под присмотром Ассамблеи.

Естественно, вторая часть вопроса остаётся без ответа. Весс ДеРогна сухо описывает Люсьену человека, который прийдёт в трактир: он должен будет сказать фразу, связанную с кануном багровой полуночи. На внешность, разумеется, обратить внимание. Тогда книгу можно будет отдать.

Люсьен забирает том, завёрнутый в несколько слоёв бархатной ткани, с плохо скрываемым отвращением на лице. Ему не нравится то, что он чувствует от этой книги.

На дорогу до трактира хотя бы дали денег и не пришлось думать, где достать рикшу. Если бы все проблемы решались по щелчку пальцев, то Люсьену не приходилось бы перебиваться из состояния «у нас есть десяток золотых – мы богаты» до состояния «сегодня у нас суп с блохами и скажите “спасибо”, что еда в принципе есть». Они заслуживали большего: и он, и Кри, и присоединившаяся к ним в ордене Бревин. Смотреть на то, как они позволяют ему вести их, и при этом отчаянно не видеть быстрого способа улучшить их положение… достаточно жалко.

В «Подушечном складе» достаточно народу: под вечер работяги предпочитают отдыхать, чтобы найти в себе хоть какие-то силы работать следующим днём. Люсьен привычно скользит взглядом по залу, думает о том, что Бревин бы отметила – «много людей, меньше шансов что кто-то за гомоном подслушает разговор». Она неплохо умеет вести переговоры, и Люсьену буквально приходилось ещё год назад добиваться, чтоб она позволяла ему самому вести дело и не натягивала вожжи контроля до предсмертного хрипа.

По крайней мере, пока за столами не видно никого, кто хотя бы близко походил бы на описание ДеРогны. Люсьен выбирает один из немногих пустующих столов, бурчит подошедшей девушке о том, что ему будет достаточно кружки эля [и совсем замечательно, если не разбавленного колодезной водой], а книгу предусмотрительно прячет рядом с собой, не рискуя выкладывать на поверхность стола.

Кри бы сейчас сказала, что надо было хотя бы Отиса с собой взять: в огромных безразмерных шмотках халфлинг похож на лохматого ребёнка, ем часто и пользуется. Вот только Люсьен даже не сказал им, куда отправляется: задачка от Весс выглядит подозрительно простенькой, и было бы неплохо как можно скорее с ней покончить.

[indent] Проверяет?
[indent] — Не только.
[indent] Люнэ намерения свои не очень-то скрывает, признаётся в них даже с вызовом: да, проверяет в том числе. Недоверие в ней очевидно читаемо, нет нужды притворяться друзьями. Да, Люнэ задаёт вопросы к той истории, что Версо набросал для них широкими мазками. Что скрывается за небрежными и лихими штрихами?
[indent] — Путевые заметки Калин нам очень помогли. Она детально описала место вашей высадки, — рука Гюстава плавно распадается от больших к самым мелким деталям. Винтики с лёгким шелестом выкручиваются из резьбы, левитируя в поле магии. — Если б я знала, что нас перебьёт командир Экспедиции Зеро, я бы ткнула нам место высадки вслепую. Может быть там он нас бы не нашёл.
[indent] Не меняясь в лице, Люнэ тайком прикусывает изнутри губу. Досада ещё гложет, подъедает её по кусочку. Всё становится только хуже теперь: она ли лично привела Экспедицию 33 к Ренуару?
[indent] Клэр, Мона — этих Люнэ тоже помнит. Едва ли это просто совпадение.
[indent] Что ж, он, кажется, всё-таки из Зеро.
[indent] — Как же так вышло, что из всех только вы с Ренуаром получили бессмертие?
[indent] Детальки в пузыре из магии замедляют свою левитацию. Поднимая глаза, Люнэ жжёт Версо скепсисом.
[indent] — Я могу представить тяготы бесконечной жизни. Особенно здесь, на Континенте, — Люнэ качает головой в сторону, неопределённо указывая на остальной мир, ожидающий их за пределами лагеря, — в компании одних только невронов.
[indent] В её словах слышится понимание, искорка примирительного смягчения. Подобное изгнание действительно звучит ужасно одиноко и гнетуще, и даже от компании Эскье можно за пару лет устать. Но, к сожалению для Версо, понимание то — только искра,
[indent] — Но я могу также представить бесконечные возможности жизни, что никогда не оборвёт Гоммаж.
[indent] В одном слове — и жажда, и страсть. Это не зависть даже, а смертная нужда обезвоженного. Это голод, ей знакомый не меньше, чем прочим. Будь у Люнэ хотя бы жизнь — обыкновенная, отмеренная её удачей и здоровьем, а не числами на Монолите — будь у неё хотя бы шанс на эту роскошь, она бы отдала за это всё. Она всё отдаёт, находясь здесь и сейчас в безнадёжнейшей из Экспедиций — ради шанса в конце всё же жить.
[indent] Счастье и горести, надежды, разочарования и свобода от долга, свобода в пристрастиях и любви. Бесконечная жизнь для Люнэ — бесконечные увлечённые путешествия, бесконечные песни, бесконечные ноты на бесконечной снежной высоте. Бесконечная жизнь — бесконечная привилегия всё попробовать. Ключ от замка, некогда заперевшего её в клетке семейного наследия. 
[indent] Что, если им сказали выбирать? Что, если Экспедиция Зеро тогда узнала про Гоммаж? И выбрала остаться жить, пока другие будут умирать?
[indent] — Экспедиции отправляются убивать, чтобы жить.
[indent] Что, если это началось с Зеро? Что, если они каждый год продлевают свои и без того непозволительно затянутые жизни, принося в жертву доверяющих им люмьерцев?
[indent] Люнэ не произносит это вслух, но подозрение материализуется из намёков. Из взгляда жёсткого и прямого, что впивается, как копье. Острием — ему прямо под горло.
[indent] — Сколько нужно убить, чтобы жить бесконечную жизнь?
[indent] Версо кажется ей лжецом, что пришёл заманить их в ловушку, возложить на алтарь, точно агнцев на закланье, и продлить свою жизни года эдак на три.
[indent] Помешай он тогда Ренуару, напаслось бы на года четыре. А появись Версо на берегу…
[indent] Впрочем, и в той трагедии мог быть свой замысел. Она не верит лишь тому, что этот замысел их Экспедиции понравится.

Тео упал со скалы.

Вот так, примитивно, случилось то, что случилось. Соскользнул по влажному камню, несмотря на специальные ботинки с нескользящей подошвой, он всё оступился и поехал прямиком по камням, порядком подрав руки и, кажется, что-то сломав. Распоров бок, он не сразу понял, насколько это было серьёзно. Во-первых, ранение было привычным, потому что он постоянно то падал, то получал прилёт по лицу — от животного ли, от дерева ли, а иногда и от человека. И никогда это не требовало особых усилий: боль проходила, как проходила любая иная хворь, а следы, если и оставались на коже, нисколько Тео не напрягали. Боль была привычным условием существования, особенно после того, как не стало Карин и сына (иногда он звал его просто м а л ь ч и к). Но в этот раз что-то пошло не так: кровь не останавливалась, пусть и текла значительно медленнее, чем сразу после падения.

Тео поднялся, по колени в ледяной воде, и смотрел, как розовые струйки текли по брюкам карго в стиле милитари, а до этого — по светло-зелёной футболке.
Когда вода сошла, потекла кровь. Тогда-то он и понял, что холод временно затормозил кровотечение, но, стоило ему подняться во весь рост, оно началось сильнее.
Единственное, на что его хватило, — выползти на берег, едва не поскользнувшись на грязи и мокрой траве, и усесться так, чтобы была возможность добраться до аптечки, где предусмотрительно хранился клей для раны.
Это не будет панацеей, но даст возможность добраться до Уны как можно более целым и, возможно, даже в полном сознании. За спиной повеяло гнилостным, но он не стал оборачиваться: ребёнок, сейчас склизкий от гноя и трупной жидкости, склонился у него над плечом.
"Аы-ы-ы", — тихо в ухо, заставляя шевелиться волоски бороды и отросших волос.

— Пшёл вон, — Тео даже не стал оборачиваться, потому что понимал: мальчишка только этого и ждал. — Мне надо... уйти. Ты не сможешь с этим справиться, понятно?

Заклеив рану — он прилично распорол бок, — Том опёрся ладонью о землю и заставил себя подняться, взрыкнув от боли в боку. Блять, какая херня...
Может быть, стоило бы позвонить Винсенту?
А что он сделал бы? Прибежал и начал утешать? Маловероятно. Они были не в тех отношениях, чтобы помогать друг другу по первому зову.
Тео казалось, что они никого не любили. А иногда — что  он только и любил, что Винсента. В общем, для него всё было слишком сложным и мучительным, и фамилия Моро не была гарантией того, что у него была жизненная опора.

На самом деле...
У Тео был только он сам. И его заёбы. И Уна, которая, наверное, заштопает его рану, но... Ему нужно было рассказать ей всё. Или хотя бы часть.
Как он добрался до машины, которая стояла на выезде из лесного массива, он не помнил. Голова кружилась, его тошнило, а сын, который шёл за ним сзади, иногда догоняя и касаясь поясницы, подгонял его.
— Ты помогаешь мне, малыш? — с сомнением хмыкнул он. — Не стоит. Я не могу найти тебя так долго, а ты помогаешь мне всё равно. Справедливо ли это?

Садиться за руль в таком состоянии было неправильно, но у него не было услуги "трезвый водитель", ясно? Всё, что у него было, — он сам, поломанный и полумёртвый от усталости и боли.
Дом Уны был него маяком в темноте. Странно, что его муж, работающий на маяке, не был для него сейчас точкой джи, на которую он мог бы нажать.
Тьфу, блять, что за мысли?

— Не слушай меня, сынок, — Тео перевёл взгляд на пустое кресло рядом с собой. Ребёнка там не было, но Тео знал, что он совершенно точно был где-то неподалёку. — Я просто мудак, слышишь? Сраный на хуй мудак.

Мат рвался из него непроизвольно (было очень стыдно!), и Тео совсем ослабел, когда добрался наконец до адреса. Он не бывал здесь, но знал, где жила Уна, поэтому никаких сомнений.
Вывалившись из машины, он только сейчас понял, что ему холодно было не от мокрой одежды, а от кровопотери. Голова кружилась, тошнило.
В дверь Уны он уже барабанил неприлично, хотя ему так только казалось: сил почти не было, удары выходили слабыми.
— Уна! — он собрал все силы, чтобы позвать её. — Уна, открой дверь... Я принёс тебе вспоротое брюхо и новую сказку. Но я знаю, что рада ты будешь и тому и тому.

ольга выдыхает. теперь она сможет сделать всё, что угодно. поставить достойную классику, закупить костюмы (уже несколько сезонов они кормят моль), обновить декорации (пока они не рухнули на головы её смертным артистам). но для этого нужны деньги. неужели жан не мог убедить деда поселиться в месте поприличнее? за каждую копейку приходится бороться. ему-то хорошо — трупы и в кризис не переведутся (скорее наоборот).
но теперь за её спиной не стоят совдепы, клюющие по темечку за каждую реплику. и первая пьеса, о которой она думает, становится "дворянское гнездо". именно его им не дали поставить перед тем, как власть в очередной раз решила затянуть пояса и весь бюджет раскромсали. ольга с растущим гневом смотрела, как из расходов безжалостно вычёркивали костюмы. её трепетность к деталям ничего не стоила, когда начали считать деньги.
она не могла злоупотреблять своим даром. домой хотелось возвращаться всё реже, а пришлось бы, если дед учует неладное. старый чёрт. ольга с трудом справляется с эмоциями: по залу то и дело шныряют студенты и выпускники. им предстоит выступать на сцене с опытными актёрами и поэтому атмосфера полна надежд и амбиций.
сцена заполняется свежими декорациями. ольга не скрывает удовольствия. запах свежего дерева приятно волнует. она, конечно, знает, что думают все. но нет, с заезжим москивчём она даже не поцеловалась. он просто не смог отвести от неё взгляда.
что такое много денег оля уже даже забыла. вот просто так, на руках, без условий и скандалов.
   жан ведь так и не сознался, куда делось всё французское состояние.

до её звёздного часа ещё достаточно времени. ольга уже представляет момент триумфа. придёт ли кто-нибудь из семьи? вряд ли.
дед никогда не ходил без необходимости, иначе вокруг начиналась суета. даже когда он не привлекает внимание, люди сами к нему проникаются каким-то невиданным уважением. будто тот в себе трёх сталиных сочетает по уровню давления. а он не должен затмевать её.
жан? не смешите. если он и явится, то только, чтобы всё испортить своим французским вмешательством. однажды уже перегворил суфлёра. с тех пор ольга зареклась ставить французских классиков. так что маловероятно. пусть продолжает заниматься своим делом. она же ему не подсказывает, как кровь с другими жидкостями случайно не смешать.
при мысли об анне ольга снова испытывает раздражение. ей лучше вообще не заявляться сюда. у неё не кабак, пьяных драк не случится. да и ум у неё на высокое не нацелен. пусть дальше своих артистов с большой дороги сторожит.
вечер проходит просто прекрасно. ольга обводит зал хозяйским взглядом. впервые за долгое время на служащих театра не дешёвые платья, а почти аристократический шик. ольга снова чувствует себя графиней.

в зале она замечает смутно знакомые лица, но не рассматривает. на банкете будет повод сделать это более непринуждённо. сейчас она надеется, что труппа её не подведёт.
— ольга анваровна, это вам, — молодой человек с поклоном подаёт ей бокал. — ваше слово будет на поклонах, как вы и хотели.
— благодарю, анатолий. присмотри за ниночкой, ей следует от тебя убегать очень напуганной. а вы меня подводите своими влюблёнными взглядами, — её слова звучат вежливо, но повелительно. — и не забудь позвать на сцену нашего самого большого гостя.
ольге удаётся сохранять самообладание во все непростые моменты. выговор она устроит позже, а пока всё идёт по плану. ей даже не хочется вцепиться клыками в шею губернатора, которому вся её проделка не понравилась. она сдерживается (придётся всё-таки идти домой и пить кровь, которую жан принесёт).

ольга приветствует гостей, как и положено хозяйке. даже жены высшего руководства в своих бриллиантах меркнет перед ней. ольга выслушивает их высокие слова с должным уважением, благодарит за внимание. и вся эта волокита кажется ей невозможно долгой. в зале взволнованные зрители кажутся ей более живыми и чуть более приятными.
— мы рады открыть для вас двери нашего театра совершенно по-новому, уверена, вам понравится, — гости тянутся за ольгой как послушные дети в ожидании подарков. она тем временем не сводит глаз с представителей власти. воздух больше не кажется непринуждённо-лёгким. что он нашёл общего с этим оборотнем в погонах? нехорошее предчувствие кольнуло воронцову. если эти двое возьмутся копать, то ей придётся действовать. нехорошо, если зуб власти на неё заточили вот так.
ольга играет свою роль до конца. день был длинный. неплохо, если дома её накормят. хотя последнее время качество крови оставляет желать лучшего. тем более тяжело сдерживаться, когда вокруг столько людей. и все они невозможно глупы и вызывают только естественные инстинкты.
— ольга анваровна, — ах, да, она совсем забылась. — пройдите за наш стол.

   — твой "жандрам" сегодня в театр пожаловал. — ольга с наслаждением отпивает из стакана. грубого, советского, но сейчас не до церемоний. — совсем затосковал среди бумажек? ты бы его хоть развеселила. ах, да, ты же не делаешь того, что в инструкции не написано, — совсем не вскользь замечает ольга. — что ж это он тебе предложил приятно провести вечер? или всё-таки невоспитанный? — ольга решила придержать лошадей. что-то ей подсказывало, что собственный спектакль в декорациях ещё впереди. — видела, ему понравилось. человек высокой духовной культуры, нечасто такое встретишь. ну что ты так смотришь? завтра меня уже там не будет и я вас смущать не собираюсь. тем более куда уж больше. давно не видела таких влюблённых дурочек. — и предупреждая недовольство. — а в театр ты всё-таки не отказывайся, сходи. может он наконец тебя расшевелит, а то деду второй гроб придётся идти заказывать, а скидок не предвидится.

конечно она всё видела. и как аннушка смущалась, и выглядела глупо в своей форме среди гостей, хоть они и были попроще.
и конечно же не прогадала. значит играет её ненаглядный за две команды на этом поле. дед слава бы сказал, что такого бы вратаря да в сборную. увы, милиция доблестна оказалась в другом направлении. то-то будет ухажёр неприятно удивлён. если сможет конечно. остроумова хуже пансионерок смольного. не хватает только веера и нашатыря. ольга, кстати, может одолжить.

за стенами театра атмосфера была контрастной. казалось, что ещё немного и случится налёт из шпаны всех мастей. или завяжется пьяная драка (с репертуаром буфета ольга ещё не все вопросы утрясла). на лучшее оставалось только надеяться. ещё решит щепетильная аннушка, что всё специально устроено для того, чтобы свидание расстроилось. впрочем, ей стоило бы быть благодарной, знай она, что андрей её очень хорошо нагрел себе другое место. кто же мог предположить, что их будущая хранительница окажется такой лёгкой на подъём.
— ну что, понравилось, анна петровна? — будто бы издалека начинает ольга. — он уже сбежал или...? — её взгляд бросал вызов: удиви меня, скромница анечка. иначе пока ты раздумываешь, уже есть замена решительнее и даже выгоднее тебя. знаешь ли ты о ней?

Как всегда, дед Касеки и Юдзуриха свой план перевыполняют на десять миллиардов процентов. У них задача была абсолютно другая, а они, в итоге, потратили силы и время на настоящее шоу, от которого впечатлились даже современники. Да ладно, даже Сенку в шоке от такой мини обсерватории. Знал бы он, что они настолько полны сил и энергии, поручил бы им ещё десять более полезных задач! У них судьбоносное отплытие на носу, а они занимаются невесть чем! Впрочем, он уже принял тот факт, что по части вдохновения и мотивации команды он примерно на уровне гробовщика, поэтому оставляет профессионалам решать насчёт эффективности чего-либо в этой сфере. Вон, как у Рюсуя глазки загорелись, и Менталист тут как тут со своими фокусами. А по мнению Сенку они добились главного - визуализации. С таким даже полный лопух сможет ориентироваться и продолжить великое дело по спасению человечества. Это важные точки на карте мира, которые помогут продвинуть науку на тысячи лет вперёд.

Единственное, чем Ишигами всё-таки недоволен – это планируемой вечеринкой. Припасы таскать надо, а не праздновать! Чего им сейчас-то отмечать?! Они ничего не добились и не сделали ни одного шага в направлении к поставленной цели. Им на корабль ещё тонну всего загрузить надо и заготавливать! Вот вернутся после выполнения цели – тогда пусть хоть оботмечаются! Его внутренние возмущения будто бы сама природа слышит (а, может, просто проникается его кислым выражением лица), и заряжается ливнем. Чтобы ни вам, ни нам.

В отличии от Сенку, Цукаса выглядит откровенно довольным. Для него это явно как лишнее подтверждение того, что полностью этот мир человек никогда не сможет подчинить себе. Но, возможно, причина его радости куда банальней. Можно сказать, это уникальный случай – один на десять миллиардов, чтобы человек вновь обрёл свою семью из прошлого. Хотя в случае с Мирай это не просто воссоединение, это ещё и настоящее чудо исцеления. Каменный мир подарил им возможность встретиться вновь.

Сенку перестаёт кукситься и тоже улыбается, протягивая руку раскрытой ладонью под дождь.

- Силы природы… однажды человечество разгадает и эту тайну. Оно смогло приручить течение рек, неистовство моря, силу ветра, даже свет Солнца. Но… мы действительно многого ещё не знаем. Если бы наука смогла познать силы природы, в засушливые и огнеопасные районы можно было бы посылать дожди, торнадо можно было бы гасить в момент их образования. Жить на этой планете поистине волнительно, ведь нам ещё столько всего предстоит узнать! И я до жути хотел бы это всё изучить! – Сенку вдруг замолкает, сжимает руку в кулак, избавляясь от скопившейся воды, и затем указывает пальцем прямиком в небо, - но только представь, сколько всего есть там! Серные ураганы, аммиаковые океаны, кислотные дожди… Ха! И мы здесь, на самой удобной для жизни планете, не можем функционировать даже из-за обычного ливня, - Сенку смеётся, потому что в космическом масштабе это действительно иронично. Человек не самое сильное создание в этом мире (если не считать Цукасу), он всего достиг только благодаря пытливому уму и накопленным знаниям.

Положив руки на пояс, он усмехается себе под нос и только теперь замечает, что рядом с бледным вытянутым лицом и глазами-плошками стоит Хром, развесив уши-лопухи на три метра.

- А-аммиаковые океаны? – ооо, он явно сейчас пытается представить это в своём воображении. Кажется, астрономию они ещё толком не обсуждали, и потолок знаний Хрома в этом направлении – это Луна, звёзды и ещё несколько небесных тел. Но он явно не в курсе, что человечество сумело дотянуться даже туда. Пускай это и был лишь мимолётный взгляд в бездну во многих случаях. – Р-разгонять тучи?.. Это вообще возможно?!

- А, ну да, на деле это не сложно. Обычная химическая реакция. По сути облака – это кристаллы и капли воды настолько мелкие и лёгкие, что гравитация на них действует минимально. Всё, что нужно – это добавить в них реагенты, которые начали бы их объединять и утяжелять. Подойдёт почти что угодно – сухой лёд, соли, йодид серебра, - глаза-плошки Хрома становятся ещё больше и круглее. Так, эта лекция грозит перетечь в бесконечную. Он до сих пор с дрожью вспоминает те изматывающие сутки, когда он отвечал на миллион вопросов Хрома. При таком раскладе волей-неволей придётся искать способы слинять поработать даже под в условиях неистового ливня. Поэтому Сенку решает, что закончить надо чем-то эффектным и более понятным, - но есть и ещё один способ, он тебе будет, пожалуй, ближе всего, потому что ты уже с ним имел дело: электричество.

- Эле…ктричество? – взгляд учёного каменного века становится более осознанным и собранным.

- Да. Именно его мы использовали для создания супер-сильного магнита. Точно так же учёные выяснили, что если увеличить заряд капель воды, то они быстрее начнут объединяться, их масса увеличится, и они выпадут в виде осадков.

- Такое возможно?! – Хрома будто самого простреливает током, но после он хмурится и чешет подбородок, - хотя… если так понаблюдать… То очень часто ливни начинали идти как раз после того, как на небе появлялись молнии.

- Десять миллиардов очков за догадку! – смеётся Сенку. Лишь бы про магнийхлориды рассказывать не пришлось…

- Получается, заряд могут держать разные элементы…

С небольшой обречённостью вздохнув, Сенку краем глаза подмечает Минами и пользуется этим шансом, чтобы слинять, слыша, как позади Хром задаётся вслух вопросом, а как, собственно, выглядят самолёты и чем они отличаются от воздушного шара. Чтож… любопытство им на руку. То ли ещё будет, когда он про ракеты начнёт всё выслушивать. Журналистке он наказывает всего одну задачу, эмоции у неё это вызывает смешанные. С одной стороны она волнуется за погоду и условия, а с другой – по румянцу видно, как идея ей понравилась. Значит, точно сделает. А погода еще десять раз поменяется, успеет.

Тем не менее, осеннее настроение природы становится очевидней, когда в шатёр-обсерваторию задувает прохладный ветер, и это немного тревожит. Ровно до тех пор, пока Франсуа не объявляет, что горячие напитки поданы вместе с какими-то там утончёнными канапе на закуску. Откуда вообще на это было время и как? В итоге, они маленькой компанией усаживаются под звёздным импровизированным куполом, с чашками, наполненными фруктово-ягодными горячими напитками (Сенку подозревает, что всем приготовили даже по вкусу что-то индивидуальное), под шум дождя. Касеки любуется своей работой, Хром прикидывает, что такое самолёты и как разгонять тучи, Тайджу, насквозь промокший от таскания вещей под ливнем, кружится вокруг Юдзурихи, чтобы узнать, вдруг ей тоже что-то надо, Рюсуй с Менталистом обсуждают… ну наверняка, что-то там о том, что ещё можно заполучить, и Минами смущённо садится рядом с Цукасой. Явно за это время успела соскучиться по нему.

Сенку откидывается назад и укладывает на спину, заложив руку под голову. Хром лежит неподалёку, придавленный тяжестью непомерных знаний.

- И ты хочешь полететь прям на Луну? – так-то на макете земля кажется крошечной, и до её спутника не так уж далеко, но в реальных масштабах это сложно осознать.

- Сенку к этому всю жизнь готовился! – орёт радостно Тайджу, - вообще-то в каком-то смысле мы уже в космосе бывали!

- Да ладно?! – подскакивает Хром, - Как это?! Когда?!

- Да это всего лишь куклы, - усмехается Сенку, - мы проводили пробный запуск моей ракеты, и они были вместо подопытных. Сейчас всё будет по-настоящему.

Сколько же у них ещё впереди работы, ух!

- И какого там, в космосе? – вдруг спрашивает Хром, - знаешь, пока ты не показал нам это своё электричество, ночь всегда была для деревенских чем-то… чего стоит опасаться. А как же там? Что там? Это не страшно?

Находится в абсолютно враждебной бесконечной среде в маленьком кораблике, где одна поломка может сулить тебе смерть? Хах. Ну, как сказать.

- Когда ты не один, ничего не страшно, - в кои-то веке Сенку решает, что не будет приводить научные факты и статистику. Хром всё равно узнает это всё со временем. - И оно в любом случае того стоит.

Хром кивает молчаливо. Он помнит, как впервые взлетел в воздушном шаре. Это было непередаваемое чувство, которое он никогда не сможет описать словами. Наверное, если увидеть с ещё более невероятной высоты всю землю... это... Он поджимает губы, - да, он бы тоже хотел, но... - и допив свой ягодный чай за один глоток, резко ударяет стаканчиком о пол, переменив своё выражение лица на самое воодушевлённое.

- Значит, отправим вас в космос любой ценой!

- О, я так этого жду! Хочу узнать всё-всё-всё про эту ракету!

- Охолонитесь, - смеётся Сенку, - нам бы для начала кукурузу раздобыть, а вы уже о ракете мечтаете, - оглянувшись, он смотрит на выход, где уже слышится, как стихает ливень, а затем переводит взгляд на Цукасу с Мирай. Это будет долгая поездка. Самая долгая из всех, что у них были до сих пор.

[indent] Запахи Клоаки, полные гнили, нечистот и разложения нельзя было ни с чем перепутать, даже если бы очень сильно захотелось. И вымыть, казалось, что тоже. Удушливое амбре, которое не вычистить, сколько ни пытайся. Узкие каменные коридоры, разделенные перегородками и хаотичными постройками из всего, что попалось под руку. Никакой систематизации, никаких попыток упорядочить окружающий хаос, только беспросветная тоска, которой тут воняло так же активно, как и застойной водой в одной из никогда не высыхающих луж.
[indent] Хоук пинает носком сапога попавшийся под обувь камень и тот влетает в просвет между двух потемневших от сырости досок, скрываясь из его вида. Мабари рядом приподнимает плоский нос, принюхиваясь и тут же шумно чихая, потрясая мелкими острыми ушами. Чувство горькой превратности и неизменности никуда не девается, влетает в него похлеще пущенной с близкого расстояния стрелы.
[indent] Это все ненадолго – чужие слова казались успокоением для самих себя, нежели для всех, оказавшихся под плотным пластом из земли и камня – это все потому, что в городе слишком много беженцев. Прошло восемь лет, беженцев стало меньше, но не оттого, что жизнь, наконец, наладилась. Кто-то, разочарованный Городом цепей, ушел на поиски лучшей жизни, все равно где обитать впроголодь, хотя бы не на головах друг друга. Кого-то скосил голод, лихорадка или кинжал разбойника за темным углом. Кто-то не пережил буйство Аришока, хотя Клоака, в отличие от Верхнего и Нижнего города, пострадала не так сильно и большинство умудрились спасти. Отчасти оттого, что косситы оказались чересчур широкими, чтобы протиснуться в этих узких затхлых углах, где нашли свое спасение горожане, до этого предпочитающие игнорировать существование самой нижней и непривлекательной части города. В любом случае народа, ютившегося среди слизи и ядовитых паров меньше не становилось, казалось, что наоборот прибавлялось.
[indent] Как и проблем в этих узких проходах.
[indent] Хоук прошел мимо толпы бедолаг, сгруппировавшихся вокруг одного хилого и чадящего смогом очага; мимо взглядов, полных тревоги и мыслями о том, что здесь делает Защитник. Они и так прекрасно знали, зачем он сюда ходит, но ощущение приближающейся вместе с ним беды не отходило от них. Возможно по этой причине здешние куда как больше желали, чтобы Гарретт их скорее не заметил, чем действительно обратил внимание. Все знали, что помощь Защитника оборачивается бедой.
[indent] Помощь здесь в любом случае просят с натягом, с опаской. Платить нечем, разве что только собственной жизнью, да и та стоит меньше, чем в Тевинтере берут за самого хилого раба. Да и от многих бед тут не поможет единичное вмешательство, не разобьет все то, что росло веками поверх, сооружая непробиваемую броню.
[indent] Они бежали сюда не думая о таких вещах. Остальные, сейчас старающиеся уйти с поля зрения Защитника, казалось, что тоже о таком особо не задумывались. Сапог опускается в разлившуюся черную лужу и с хлюпающим звуком обдает узкие стены по обе стороны очередного прохода. Ему же думается лишь то, как бы не зацепиться плечом о склизкий мох, свисающий по краям и тянущий разложением. Бодан его на порог родного дома не пустит, если тот появится изляпанным тем, что в катакомбах росло с огромным волеизъявлением.
[indent] Чем ближе была лечебница, тем менее затхлым казался воздух вокруг, плыл, разбавляясь едким запахом запаленных сушеных трав и настоек, резким привкусом железа и чем-то жженым и паленым. Коридоры уже не смыкались с угрозой тебя раздавить и окончательно погрести среди общего отчаянья и витающей за плечом смерти. Пес семенящий рядом, ощущая близость к знакомому месту, активней завилял купированным хвостом, довольно поплетясь вперед. Чувство зудящей тревоги никуда не делось, оно гудело где-то под нагрудной пластиной, заставляя морщиться, невольно подавляя в себе желание пальцами впиться в кожу, пытаясь извлечь гудящий под мышцами рой.
[indent] – Ты бы тут что ли коврик перед входом положил. – Хоук пригнулся, чтобы не поцеловаться с нависшей перекладиной прямо над входом. Судя по блестящей вмятой поверхности ровно по центру - не он был бы первым, не он последним. – Ну или занавески какие-нибудь покрасивее. А то от здешнего уюта не особо хочется выздоравливать, скорее чахнуть еще активней и побыстрее прыгнуть в гроб.
[indent] Гарретт повел затекшими плечами, в последний момент одергивая себя от мысли впечатать острие посоха в деревянный пол клиники. Неприлично это было как-то с порога портить и так скудное имущество приятеля, прекрасно помятуя, что хоть целебная магия его основной конек, от другой он тоже не отказывался. Как и говорить все то, что висело над ними и над всем городом вместе взятым. Нечто, что забивалось в каждый темный угол, показывало свои ядовитые зубы и все тяпнуть пыталось. Читалось на лицах прохожих, за плотными забралами храмовничих шлемов, прямых, словно натянутое на голову ведро, и грузными очертаниями Каземат, со всех сторон омываемым темными холодными водами.
[indent] – Скажи, что ты позвал меня, потому что благодарный вылеченный пациент оставил тебе бутылочку орлейского и ее нужно срочно устранить, дабы она не совращала других пациентов тлетворным влиянием алкоголя? – Чувство зуда в груди нарастало, игнорируемое до последнего, с шаткой надеждой, что озвученная шутка сможет впервые оказаться правдой, а не попыткой утопить все в собственных заблуждениях. Хоук был бы рад и дальше в них барахтаться, да упорно за ворот обратно тянут. Туда, где Клоака полна обездоленных и потерявших всякое желание жить. Где острые пики наточенного противостояния уже блещут в тени, словно перед огромным воинством, где обе стороны ждут лишь того, кто первый пустит стрелу. Ну или подожжет фитиль - гореть тут тоже есть чему. События с Аришоком это доказали, что даже в городе из камня и железа всегда найдется то, что вспыхнет.