ваш пост от лица любого персонажа;

Острая боль в душе и постоянное беспокойство стали привычным чувством для Цзяоцю, он без привычного для себя энтузиазма готовил лекарственные заготовки, а в голове отпечатались лишь его глаза, его взгляд на этой станции, он не хотел прощаться, он не мог вот так сдаться.  Никогда - у этого мальчика слишком большое и горячее сердце, он куда более понятливо и проникновенней остальных и пускай все видят в нем лишь закрытого и опасного наемника, но его грани слишком прекрасны и едва доступны для простых смертных. Дни тянулись невыносимо долго и казалось, что сами Эоны предательски останавливали время, чтобы отдалить их встречу.  А быть может.. Сердце окутывал страх и дыхание становилось тяжелым, когда подсознание вырисовывала яркие и такие безумные картины. Он сильный, он справится! Фэйсяо, как мантру повторяла это, когда видела потухший взгляд некогда огненно-золотистых глаз, которые теперь выглядят блеклыми и сам лис перестал показывать своих эмоций, он предпочел носить лишь маску, скрывая боль за притягательной улыбкой. - Никогда не пренебрегайте моими наставлениями и обязательно следуйте рекомендациям. Забота о пациентах тоже стала легким бременем и он надеялся, что в списках он увидит заветное имя, заветные слова, что его нет среди погибших и он вновь покажется на пороге целителя. Так дни сменили друг друга и сам лис потерял счет времени, а красочные сны и вовсе покинули его, на смену им пришла полнейшая и бескрайняя темнота, что пугала еще сильнее и не давала разуму успокоится.

Я так много должен был ему сказать, как он смотрел всегда и будто изучал, как будто тянулся ко мне, как к свету и нуждался в заботе.

Цзяоцю прокручивал в своей голове все воспоминания из их прошлого, с самой первой встречи, когда генерал спасла его и привезла на Яоцин. Он был таким напуганным и диким, словно маленький зверек, что так отчаянно пытался выпустить свои колючки и противился всем заботливым жестам. Целителю приходилось мягко и словно совсем нежно подбираться к этому колючему комку, что из раза в раз показывал свои клыки и не хотел слушаться. Лекарства были горькими, жесты были слегка колючими, но постепенно его поведение сменялось и он проникался доверием к розовому лису. Ты можешь потрогать мои уши, если хочешь, но обещай выпить все до последней капли. Мягкая и нежная улыбка, добрый и спокойный, почти убаюкивающий тон и так было почти всегда - это привычка прошла сквозь года и обрела новый смысл для самого целителя. Он начал ощущать что-то большее, он проникался по-настоящему и теперь это уже сложно было назвать простыми жестами заботы. Он больше не просто пациент, солдат, которого надо исцелить и отправить в бой, он приобрел смысл в душе Цзяоцю и потом словно оборвалось все, когда простился взглядом на холодном пироне. Сердце лиса будто разучилось любить, он уже и не надеялся, что когда-то вновь сможет ощущать тепло и свет внутри себя, но с появлением молчаливого наемника все изменилось и оно словно оттаяло и забилось с новой силой.

Разум упрямо твердил, что Эоны покинули тебя, а сердце отчаянно тосковало по твоим глазам.

Так было и в эту ночь, когда сердце предчувствовало, а сон никак не шел и Цзяоцю принялся готовить новые лекарственные отвары, чтобы хоть немного успокоить себя. Сколько системных часов уже прошло? Недели или месяца... Он не следил за сменой погоды, хоть небо и плакало вместе с его душой. Но лис уже перестал обращать на собственное чутье и его жизнь превратилось в один бесконечный день, как будто это проделки Аха и он словно насмехается над долгоживущим. Машинальные действия, запахи пряностей и обжигающий перец, он замешивал разные рецепты и тщательно пересматривал карточки пациентов, которым была необходима его помощь. Руками плавно перелистывал свои заметки и был сосредоточен на своих действиях. Фэйсяо ждет результата, она не простит мне оплошностей из-за душевных терзаний. Он требовал от себя большего, он отчаянно стремился к душевному равновесию и окунался с головой в работу, но изредка позволял себе вольности и писал стихи о прекрасном, о воспоминаниях, что по крупицам собирал в своей голове. Сперва стихи были неумелыми, но с каждым днем он оттачивал это мастерство и душа его нашла отклик в этом. И эта ночь не была исключением - как перец чили, взгляд твой жгуч, в крови моей пожар раздул... имбирь любви – он терпок, странен, но аромат его так явен. Целитель не сразу расслышал шаги за своей дверью, он был полностью погружен в свои мысли, но отчетливый запах крови тут же ударил по его обонянию и он откинул свой блокнот, чтобы поспешить к входной двери в свой дом и на пороге увидел его, он был сильно ранен и кажется потерял слишком много крови. - Моцзэ! Лис подхватил раненого мужчину и бережно отнес его в свои покои, а затем начал осторожно снимать с него окровавленную одежду, чтобы осмотреть его раны и быстро оказать помощь. - Когда ты вернулся? Этот вопрос был произнесен шепотом, бережным и нежным, чтобы не ранить его слух. Цзяо осторожными движениями принялся останавливать кровь и использовал свои лекарственные заготовки, чтобы предотвратить заражения, но понимал, что такую рану необходимо было зашивать и он был так сосредоточен, как никогда, чтобы не причинить боли, чтобы сделать все правильно. Я верил... Неужели Эоны сжалились надо мной? Тонкие пальцы бережно касались его и казалось, что нет ничего важнее, чем это мгновение и жизнь этого мужчины. Он сделал все очень осторожно и принес отвар, который помог восстановить его тело от потери крови - но этот рецепт был сложным, он требовал сил самого целителя, а поэтому использовался в очень редких случаях. - Тебе необходимо выпить это... - Голос мягкий и нежный, он легко коснулся лица Моцзэ и ощутил, как с его души упал невообразимо большой и тяжелый груз. - Ты можешь потрогать мои уши и хвост в замен, но только не упрямься, прошу. С небывалой нежностью и заботой он касался его, но сердце билось так отчаянно быстро, что казалось вот-вот и выпрыгнет в руки к израненному ниндзе.

Лютор изначально знал, что пресс-конференция вызовет фурор, и теперь о нем говорили не только в Метрополисе, но и за его пределами. За пределами страны, потому что весь мир следил за любителями нацепить на себя плащ и устроить очередной перформанс.
Там была даже эта мисс Лейн из Плэнет — восхитительная женщина, если бы она не писала свои обличительные и полные гнева статьи именно о нем. Лексу вообще нравились именно те женщины, что потенциально могли его уничтожить. Во многих смыслах. Таких, к счастью, было немного, и он успешно с ними не связывался — причина номер один, почему он не женат. Не то чтоб он не был раньше, но это не лучшие истории. Желательно, чтоб его сын их обошел стороной.

А именно об этом сыне и была знаменательная пресс-конференция, и Лекс позаботился о том, чтоб ее пустили в прямом эфире.
Файлы Кадмуса попались ему случайно, когда Лексу пришлось разбирать всё то, что осталось от его отца. Финансирование туда шло приличное, но очень хорошо сокрытое, чтоб даже сам Лютор далеко не сразу смог установить связь. Но когда это произошло, и он слегка покопался, то пришел в настоящую ярость.

Теперь эмоции утихли. Он думал о том, как мог не замечать до этого, что у нового приятеля или подражателя Супермена, который совсем недавно появился на супергеройской арене, его же разрез глаз. От Супермена там, конечно, тоже было достаточно, но тут Лютор не возражал: при всех нюансах, инопланетянин был очень фактурным. Известно, что красивые люди добивались большего успеха, а красивый и умный мог бы владеть миром.

Сначала Лекс думал о том, что этот Супербой должен стать его персональным оружием в борьбе с Суперменом. Он успел составить пошаговый план на ближайшие пять лет, в котором он развивал спрсобности парня, натаскивая его против криптонца, и первым шагом было знакомство и ограждение его от пагубного влияния других любителей плащей.
Разумеется, он не собирался ему рассказывать всё сразу. Он просто собирался сделать так, чтоб Супербой сам пропитался этими идеями. Немного манипуляций, немного недосказанности, правильно преподнессенная информация были секретом успеха, а мозг подростка по всем правилам податливым и внушаемым.

Лекс рассчитывал закончить первый шаг в течение месяца, и связаться с Супербоем оказалось не трудно, но тут-то и начались проблемы с его планом. Он… передумал.
Подростка звали Коннером, у него был разрез глаз Лекса, который тому достался от матери, и его лицо отражало все эмоции. Кусочек правды в мире абсолютной лжи.
После того, как Лютор всё ему рассказал, Коннер сделал самую ужасную вещь из всех, что могли прийти ему на ум — полез обниматься. Это было испытание определенного рода, потому что Лекс не привык к тому, что его трогают. Но в конечном итоге всё оказалось не так плохо, как могло бы.
Мерси дарила ему полные скепсиса взгляды, на что Лекс ответил, что у него отцовский инстинкт. Все бы ничего, но совсем недавно он прочел ей внушительную лекцию об отсутствии инстинктов у человека как таковых. Скепсиса было еще больше, но ни одного лишнего слова. Следовало действительно поднять ей зарплату.

Визит Супермена он ждал почти сразу после того, как Коннер к нему переехал. Но инопланетянин опять разрушил его планы и не прилетел, а сам Лекс не стал заводить эту тему: ему даже было приятно, что кто-то в окружении не болтал про Супермена двадцать четыре на семь. Теперь же он явился, и это действительно означало, что они с Коннером не поддерживали крепкую связь. Что только подтверждало все представления Лютора о нем, как и снисходительном, но равнодушном.
Ну, может быть не равнодушным ко всему, что могло предоставить Лексу какое-то могущество, потому что он буквально по взгляду мог прочесть всё то, что криптонец хотел ему сказать.

К этой встрече стоило подготовиться, но сразу после пресс-конференции Лютор вернулся в ЛексКорп и заперся в своем кабинете, чтоб прочесть минимум две книги по психологии подростков и просмотреть весь перечень подходящих школ Метрополиса. Стоило ли ему сделать это вместе с прилетевшим визитером? Понимал ли тот что-то в школах и принципах образования? Как вообще учились криптонцы?
На последней мысли он свел брови и активировал открытие окна, чтоб его не выбили, как это могло произойти в случае с красно-синим гигантом.
— Супермен, — он откинулся в кресло и сложил перед собой пальцы пирамидой, — не ждал тебя. Точнее… ждал. Но пораньше.

Блондин немного растерялся и с каждым шагом Аль-Хайтама к нему он ощущал внутри себя легкую панику и страх, но отчаянно пытался скрыть это внутри себя, а ладони все же предательски вспотели. Он тут просто по своим делам, а не внезапно узнал о тебе, и с чего бы он стал выпытывать всё у Дори, да? Он же читать мысли еще не научился, а значит, можно выдохнуть и расслабиться. Но с его приближением у светоча почти буквально вылетало сердце, и он внутри уже читал молитву всем Архонтам, а особенно Нахиде, чтобы она точно услышала его. И вот он настиг его и встал напротив них, как всегда выглядел невероятно обворожительно и источал невероятную уверенность и дикую притягательность. Твой аромат может вскружить голову кому угодно, а этот профиль, ох... Черт тебя дери, Хайтам! Прекрати уже и переходи к делу! Блондин сильнее ухватился за ручку своего механического друга и уже хотел было отсалютовать Кандакии, но тут его окликнули, и он едва робким голосом ответил.

- А? Что-то произошло? Блондин вслушивался в то, что у Хайтама в этой деревне было что-то важное, и ему нужна была именно Кандакия, а значит, можно было выдохнуть и понять, что это точно не касалось его самого. Он посмотрел на жест мужчины и послушно отошел с ним, но внутри все равно оставалась какая-то тревога. И как назло погода была поистине жаркая, и на небе не было и облачка, чтобы хоть как-то спасло от сжигающего солнца, а тени от домов и деревьев мало спасали, но все же немного выручали. - У тебя для меня что-то важное? Они скрылись в глубине дома Кандакии, и светоч наконец-то выдохнул, что отступила невыносимая жара, а это помогло ему вернуть прежнее самообладание, и он с серьезным лицом слушал всю информацию от мужчины. А происходящее выпало на тот промежуток, когда самого архитектора не было в Сумеру, и он был вынужден уехать и заниматься важным проектом, а поэтому упустил все самое важное и интересное, что тут переживали остальные, и как ученому пришлось тут всё разруливать и помогать Архонту. Блондин слушал его очень внимательно и не перебивал совершенно, но его разочаровало, что эти все опасные вещи вновь крутятся вокруг его мужчины, и он тяжело вздохнул, а внутри понимал, что глупо тут устраивать скандалы и говорить, как всё это опасно, и ему лучше передать это дело матрам и не вмешиваться, но ученый уже слишком вмешался в это и точно не отступит назад. - Я с тобой, и отказы не принимаются! В этот раз я не позволю ему самому рисковать собой и помогу им всем, что знаю и умею.

Голос его звучал твердо и решительно, а еще он вовсе позабыл о том, что переживал о разговоре с проектом и о том, что его ждут правки до самой ночи. Ты важнее всего, и я хочу быть рядом. Кави взял его за руку и на мгновении сжал в своей, а затем отпустил и посмотрел обеспокоенным взглядом и заметил, что в дом зашла Кандакия, и от решил отойти, чтобы позволить им поговорить обо всем необходимом, а сам тем временем писал письмо, чтобы перенести встречу и дать ему еще немного времени. Ох, Архонты! И почему нам не живется спокойно, а? Кавех вышел из дома и нашел паренька, который доставлял письма и посылки, а затем отдал ему это письмо и заплатил чуть больше, чтобы письмо доставили именно сегодня, а после вернулся в дом и заметил, что они уже закончили свой разговор и обратили внимание на него. Его подруга была очень обеспокоенной и предлагала ему помощь, чтобы сопроводить его домой, но что за вздор! У Кавеха на лице было полное отрицание и возмущение. - Я же сказал тебе и повторю для Кандакии, что не собираюсь идти домой, когда мой... когда Аль-Хайтам рискует собой! Я пойду с тобой, и точка. На улице уже начало смеркаться, и они покинули дом хранительницы, а затем отправились к месту встречи.

— Кави, прошу тебя, постарайся сохранять спокойствие и не задавай лишних вопросов... Нас и так слишком много, что существенно всё усложняет, и если Сайно посмотрит на тебя тем самым взглядом... Просто воздержись от комментариев, хорошо?
Кавех сейчас готов был вспыхнуть, но удержал себя и просто кивнул, но внутри бушевала буря, и так хотелось настучать этим двум, что решили тут проворачивать втихаря. - А ты собирался мне сказать об этом или ты рассчитывал, что я ни о чем не узнаю? А если бы с тобой тут что-то случилось, и я бы не знал, где ты, а? Я бы ждал тебя на ужин, Аль-Хайтам! Я просто не знаю, что тебе сказать... Кавех сделал глубокий вдох и отвернулся от него, а внутри ощущал обиду, что он вот так это всё узнал, что ему бы точно не выдали ничего, если бы он по чистой случайности тут не оказался.

Удержи меня от падения,
Сохрани меня от этой лжи.
Лишь одно скажу тебе,
Не искать в этих сомнениях,
Моей души.
Венти слышит чужой ответ, но не оборачивается. Конечно, Нигредо все знал. Знал, что у них не было выбора, кроме как убить Дурина. Но был ли выбор у Рейндоттир, когда она отдавала свое творение на съедение старшему брату? Барбатос надеется, что был, но все же это жестоко.
Внезапный вопрос вырывает из печальных раздумий и Венти оборачивается в пол-оборота, смотря на близнеца.
- Да, - роняет тихо. – Но иногда, когда я думаю над вашей внешней схожестью, мне кажется, что я готов запутаться. Возможно, это слишком странно слышать от архонта, - Венти замолкает и только хочет повернуться к Нигредо, как чувствует касание к руке, а потом его разворачивают и притягивают к себе. Архонт ветров не отводит взгляда и позволяет Нигредо выговориться, смотря в глаза напротив. Барбатос понимает то, что он чувствует, потому что сам когда-то испытывал похожее чувство к давнему другу, к безымянному барду, что своей песней дал ему сил, достаточных, чтобы свергнуть тирана и тогда выбор прост. Выбор, который давал ему Нигредо лишь казался простым, при том, что Венти знал, что убивать придется не своими руками. И все же.
- Если, - наконец, он нарушает молчание, - если я выберу тебя, каким будет твое решение. Таким же? – лишний вопрос, но он его почему-то задает, пока его руку не перехватывают и Венти не касается чужой щеки чуть дрожащими пальцами, понимая, насколько чудовищным будет выбор. – Да, ты такой же, как и любой другой человек, - тихий шепот, пока архонт смотрит на чужую улыбку, ощущая внутри странную бурю эмоций, ощущая как скверна готова распуститься темными сесилиями.
«Зачем тебе эта бездушная кукла, когда рядом есть прекрасная замена? – тихий голос, что принадлежит не ему, прокрадывается в мысли. – Присмотрись получше» - Барбатос прикрывает глаза на несколько секунд, ощущая, что его отпустили, однако не спешит отходить, вместо этого он обнимает Нигредо со спины, словно это поможет очнуться от страшного сна, вернуться в реальность и понять, что все лишь казалось. Неосознанно его привязывали крепкими нитями, а он ведь обещал себе больше никогда…
Не привязываться к кому-либо.
- Смерть любого из вас будет моей виной. Неважно, ты или он, - голос архонта нарушает застывшую тишину. – Но, возможно, в скором времени тебе тоже придется делать выбор и не тот, который ты сделал давно, - Венти отстраняется, давая Нигредо время осознать сказанное. Кажется, он готов открыть страшную тайну прямо здесь и сейчас, потому что другого времени может не быть.

Помоги мне.

[indent]— Постой, Венди!
[indent]Дребезжащий голос Сильвии Дейм звучал инородным в комнате полной умных машин. Одна такая, стоимостью в два миллиарда долларов, прямо сейчас выскочила в коридор, сверкая голыми пятками. И всё, что они —  как люди, — могли предпринять, так это таращиться ей вслед и снимать показания с мониторов.
[indent]— Нет-нет, пусть идёт, — Кавалье не выглядел разочарованным, скорее заинтригованным, глаза у него блестели, — трекер работает?
[indent]Он повернул голову.
[indent]— Артур?
[indent]— Да, сэр. Есть сигнал.
[indent]Сигнал и впрямь был. Красной пульсирующей точкой на экране. Эта точка показывала перемещения Венди в реальном времени, как внутри комплекса, так и за его пределами, если она вдруг решит испытать свои возможности снаружи.
[indent]— Супер, — Бой подкинул в воздух мячик-антистресс, который с мягким шлепком приземлился обратно к нему в ладонь, — глянем, что она будет делать.

* * *

[indent]«Я буду здесь, когда ты проснёшься».
[indent]Это последнее, что сказал Кирш умирающей одиннадцатилетней девочке по имени Марси, прежде чем доктор Сильвия увела её за руку в последнее путешествие. Неоперабельный рак. Четвёртая стадия. Метастазы уже вышли за пределы первичного очага, и шансы на ремиссию в таком случае крайне малы. Да, врачи выиграли Марси немного времени. Ставили капельницы, от которых мутит, выпадают волосы, но ничего, ни облучение, ни иголки, не смогли бы в конечном итоге её спасти. Болезнь съела бы девочку в среднем за полгода. Последние месяцы жизни превратились бы в ад. Постоянные боли, тошнота, судороги, слабость, доходящая до обмороков. Однажды Марси просто не смогла бы встать с кровати, и её путь всё равно подошёл бы к концу.
[indent]Таковая печальная правда человечества.
[indent]Люди умирают.
[indent]Кирш смотрел на скорпиона, пойманного в большой стеклянный аквариум. Он без конца ползал кругами, ощупывал гладкие стены своей невидимой тюрьмы. Бой Кавалье, генеральный директор «Продиджи», годами искал выход из собственной тюрьмы — тюрьмы человеческого тела. Два слова. Цифровое бессмертие. Раньше они уже пытались перенести человеческое сознание в машину. Первые попытки были неудачными, Кирш вёл подробную отчётность. В секретной экспериментальной программе участвовали мужчины и женщины самых разных возрастных групп, но никогда не дети (тогда этот вариант даже не рассматривался). Это были безнадёжные больные. Инвалиды. Заключённые на пожизненном или приговорённые к смертной казни. 
[indent]Перенос осуществлялся в тела-прототипы, далеко не такие совершенные, как модель, разработанная для Марси, а модифицировать их планировалось уже постфактум — в случае успеха, который... так и не наступил. Выяснилось, что скачать «мозг» взрослого человека и загрузить в синтетический носитель без существенных «погрешностей» практически невозможно. Происходила дефрагментация. Перегрузка. Сильнейший для психики стресс. Большинство испытуемых, рано или поздно, сходили с ума. Кататонический ступор, острый психоз, вспышки агрессии, бред преследования и просто бред — симптомы варьировались от случая к случаю, иногда шли по нарастающей. Сознание взрослых подопытных оказалось слишком закостенелым, не способным справиться с новой реальностью.
[indent]По завершению первой фазы все неудавшиеся образцы были ликвидированы.
[indent]Кирш предполагал, что в этот раз картина будет отличаться. Они ещё не экспериментировали на детях. В научном сообществе такие опыты считаются негуманными — формально они запрещены, — однако же, вовсе не этика двигает прогресс. Нет, прогресс двигают люди, вроде Кавалье, готовые пойти на риск. Для всего мира девочка по имени Марси Хермет уже мертва. Её отец подписал нужные бумаги. Её брат ничего не знает. Юристы «Продиджи» провернули всё так, что комар носа не подточит. По требованию они провернут это снова. С другими детьми. Кирш не испытывал угрызений совести по этому поводу (как и по любому другому). Им нужны были подопытные. Психика на стадии своего формирования действительно более гибкая — это может стать решающим фактором. Стало быть, подбор кандидатов из младшей возрастной группы полностью оправдан. Что до этической стороны вопроса, этим пусть занимаются люди.
[indent]Когда Кирш зафиксировал движение — звук, вибрацию торопливых шагов, — он растерял интерес к скорпиону, которого изучал всё это время. Выпрямился. Прислушался. Кто-то приближался к комнате отдыха. Быстро. Предположительно, бежал. Скорпион продолжал копошиться в земле. Масштабы его жилплощади изменились с тех пор, как Марси виделась с ним в последний раз. Теперь это был полноценный террариум, приспособленный для содержания таких опасных существ. Под надёжной крышкой крепились лампы, по центру из грунта торчала коряга, много зелени, камни, цветы, справа вентиляция, панель контроля температуры и влажности. Кирш пытался создать для скорпиона оптимальные условия. В перспективе, было бы неплохо заполучить ещё один образец, может даже заняться их разведением. Маленькое хобби, которым Кирш заполнял промежутки в своём расписании.
[indent]Хобби, с которым у Кавалье не было проблем.
[indent]Марси влетела в комнату как марафонец. Нет, конечно, это была уже не Марси, но андроид нового поколения с воспоминаниями Марси, подгруженными в систему. Тело настоящей Марси — больной лысой девочки, которая едва могла ходить — уже завернули в стерильный мешок и вывезли из лаборатории. Избавились от улик. Едва ли вчерашнему ребёнку понравится увидеть себя мёртвой, со стеклянными глазами, на соседнем столе. Лишний фактор стресса. Неоправданный риск. Труп кремируют, а может закопают на красивом пятачке в саду, куда почти никто не ходит. Если Кирш вдруг захочет с Марси попрощаться, по-настоящему попрощаться, он сделает это на её могиле — как заведено у людей.
[indent]— Только посмотри на себя, — синтетик заложил руки за спину, безупречная осанка, уголки губ дёрнулись вверх, — я вижу, всё прошло успешно.
[indent]Солнце клонилось к закату, но в комнате отдыха всё ещё было светло. Тёплый рассеянный свет пробивался сквозь зелёные кроны, застревал в перемычках между панорамными окнами. Тумбы, кресла, столы, апельсиновые деревья в горшках, всё горело оранжевым и жёлтым. Волосы Кирша горели тоже, топорщились на висках и затылке, позолоченные по краям. Белый, как известно, лучше всего отражает свет. На фоне активной и радостной Марси, которая расхаживала по комнате, жестикулировала, говорила с ним, Кирш выглядел как манекен. Крайне реалистичный, да, но всё ещё манекен. Он двигался неохотно, будто экономил ресурсы. Плавно поворачивал корпус и голову, чтобы держать девочку в поле зрения, улыбался, приподнимал и опускал брови, имитируя заинтересованность.
[indent]— Ты уже выбрала себе имя? — спросил он, когда Марси с интересом прильнула к стеклу террариума. — Новой тебе нужно новое имя.
[indent]В е н д и.
[indent]Ну, конечно.
[indent]Кирш кивнул и в общем-то не удивился. Бой проводил с Марси достаточно времени, чтобы навязать ей выбор без выбора. Испытуемым из первой фазы они давали разве что номера, но к детям у мальчика-гения была своего рода слабость. Сентиментальный аспект. Как знать, может всё дело в том, что нормального детства у него никогда не было, а через притянутую за уши сказочную философию он стремился как-то это компенсировать. А может быть и нет. Вероятней всего, Кавалье просто нравилось, чтобы вещи и люди назывались так, как ему взбредёт в голову, раз на этом острове — и в этом городе, — он единственный царь и бог.
[indent]— Венди, — тонкая улыбка, — это прекрасный выбор.
[indent]Скорпион спрятался под корягу. Кирш перевёл взгляд в угол комнаты, туда, где под потолком поблёскивал чёрный гладкий объектив камеры. За ними наблюдают. Ждут, когда он приведёт Венди обратно, и команда завершит первичные тесты — убедится, что все показатели в норме. Одним из таких тестов было интервью. Ряд стандартных вопросов для оценки когнитивного уровня. Кирш мог бы провести его прямо сейчас. Мог бы, но не стал. Пускай этим занимается доктор Сильвия. Ему же было любопытно за Венди понаблюдать, точно так же как она, минуту назад, наблюдала за скорпионом — почти в естественной среде. Важно понимать, что не у всех кандидатов из прошлой «бракованной» партии получилось ответить даже на базовые вопросы, а Венди, на первый взгляд, не испытывала никаких неудобств. Наоборот. Ей нравилось новое тело, как ребёнку нравится новый велосипед. Кирш так же не заметил никаких критических сбоев в её речи или мышлении.
[indent]— Как думаешь, скорпиону нравится новый дом?

[indent]— Постой, Венди!
[indent]Дребезжащий голос Сильвии Дейм звучал инородным в комнате полной умных машин. Одна такая, стоимостью в два миллиарда долларов, прямо сейчас выскочила в коридор, сверкая голыми пятками. И всё, что они —  как люди, — могли предпринять, так это таращиться ей вслед и снимать показания с мониторов.
[indent]— Нет-нет, пусть идёт, — Кавалье не выглядел разочарованным, скорее заинтригованным, глаза у него блестели, — трекер работает?
[indent]Он повернул голову.
[indent]— Артур?
[indent]— Да, сэр. Есть сигнал.
[indent]Сигнал и впрямь был. Красной пульсирующей точкой на экране. Эта точка показывала перемещения Венди в реальном времени, как внутри комплекса, так и за его пределами, если она вдруг решит испытать свои возможности снаружи.
[indent]— Супер, — Бой подкинул в воздух мячик-антистресс, который с мягким шлепком приземлился обратно к нему в ладонь, — глянем, что она будет делать.

* * *

[indent]«Я буду здесь, когда ты проснёшься».
[indent]Это последнее, что сказал Кирш умирающей одиннадцатилетней девочке по имени Марси, прежде чем доктор Сильвия увела её за руку в последнее путешествие. Неоперабельный рак. Четвёртая стадия. Метастазы уже вышли за пределы первичного очага, и шансы на ремиссию в таком случае крайне малы. Да, врачи выиграли Марси немного времени. Ставили капельницы, от которых мутит, выпадают волосы, но ничего, ни облучение, ни иголки, не смогли бы в конечном итоге её спасти. Болезнь съела бы девочку в среднем за полгода. Последние месяцы жизни превратились бы в ад. Постоянные боли, тошнота, судороги, слабость, доходящая до обмороков. Однажды Марси просто не смогла бы встать с кровати, и её путь всё равно подошёл бы к концу.
[indent]Таковая печальная правда человечества.
[indent]Люди умирают.
[indent]Кирш смотрел на скорпиона, пойманного в большой стеклянный аквариум. Он без конца ползал кругами, ощупывал гладкие стены своей невидимой тюрьмы. Бой Кавалье, генеральный директор «Продиджи», годами искал выход из собственной тюрьмы — тюрьмы человеческого тела. Два слова. Цифровое бессмертие. Раньше они уже пытались перенести человеческое сознание в машину. Первые попытки были неудачными, Кирш вёл подробную отчётность. В секретной экспериментальной программе участвовали мужчины и женщины самых разных возрастных групп, но никогда не дети (тогда этот вариант даже не рассматривался). Это были безнадёжные больные. Инвалиды. Заключённые на пожизненном или приговорённые к смертной казни. 
[indent]Перенос осуществлялся в тела-прототипы, далеко не такие совершенные, как модель, разработанная для Марси, а модифицировать их планировалось уже постфактум — в случае успеха, который... так и не наступил. Выяснилось, что скачать «мозг» взрослого человека и загрузить в синтетический носитель без существенных «погрешностей» практически невозможно. Происходила дефрагментация. Перегрузка. Сильнейший для психики стресс. Большинство испытуемых, рано или поздно, сходили с ума. Кататонический ступор, острый психоз, вспышки агрессии, бред преследования и просто бред — симптомы варьировались от случая к случаю, иногда шли по нарастающей. Сознание взрослых подопытных оказалось слишком закостенелым, не способным справиться с новой реальностью.
[indent]По завершению первой фазы все неудавшиеся образцы были ликвидированы.
[indent]Кирш предполагал, что в этот раз картина будет отличаться. Они ещё не экспериментировали на детях. В научном сообществе такие опыты считаются негуманными — формально они запрещены, — однако же, вовсе не этика двигает прогресс. Нет, прогресс двигают люди, вроде Кавалье, готовые пойти на риск. Для всего мира девочка по имени Марси Хермет уже мертва. Её отец подписал нужные бумаги. Её брат ничего не знает. Юристы «Продиджи» провернули всё так, что комар носа не подточит. По требованию они провернут это снова. С другими детьми. Кирш не испытывал угрызений совести по этому поводу (как и по любому другому). Им нужны были подопытные. Психика на стадии своего формирования действительно более гибкая — это может стать решающим фактором. Стало быть, подбор кандидатов из младшей возрастной группы полностью оправдан. Что до этической стороны вопроса, этим пусть занимаются люди.
[indent]Когда Кирш зафиксировал движение — звук, вибрацию торопливых шагов, — он растерял интерес к скорпиону, которого изучал всё это время. Выпрямился. Прислушался. Кто-то приближался к комнате отдыха. Быстро. Предположительно, бежал. Скорпион продолжал копошиться в земле. Масштабы его жилплощади изменились с тех пор, как Марси виделась с ним в последний раз. Теперь это был полноценный террариум, приспособленный для содержания таких опасных существ. Под надёжной крышкой крепились лампы, по центру из грунта торчала коряга, много зелени, камни, цветы, справа вентиляция, панель контроля температуры и влажности. Кирш пытался создать для скорпиона оптимальные условия. В перспективе, было бы неплохо заполучить ещё один образец, может даже заняться их разведением. Маленькое хобби, которым Кирш заполнял промежутки в своём расписании.
[indent]Хобби, с которым у Кавалье не было проблем.
[indent]Марси влетела в комнату как марафонец. Нет, конечно, это была уже не Марси, но андроид нового поколения с воспоминаниями Марси, подгруженными в систему. Тело настоящей Марси — больной лысой девочки, которая едва могла ходить — уже завернули в стерильный мешок и вывезли из лаборатории. Избавились от улик. Едва ли вчерашнему ребёнку понравится увидеть себя мёртвой, со стеклянными глазами, на соседнем столе. Лишний фактор стресса. Неоправданный риск. Труп кремируют, а может закопают на красивом пятачке в саду, куда почти никто не ходит. Если Кирш вдруг захочет с Марси попрощаться, по-настоящему попрощаться, он сделает это на её могиле — как заведено у людей.
[indent]— Только посмотри на себя, — синтетик заложил руки за спину, безупречная осанка, уголки губ дёрнулись вверх, — я вижу, всё прошло успешно.
[indent]Солнце клонилось к закату, но в комнате отдыха всё ещё было светло. Тёплый рассеянный свет пробивался сквозь зелёные кроны, застревал в перемычках между панорамными окнами. Тумбы, кресла, столы, апельсиновые деревья в горшках, всё горело оранжевым и жёлтым. Волосы Кирша горели тоже, топорщились на висках и затылке, позолоченные по краям. Белый, как известно, лучше всего отражает свет. На фоне активной и радостной Марси, которая расхаживала по комнате, жестикулировала, говорила с ним, Кирш выглядел как манекен. Крайне реалистичный, да, но всё ещё манекен. Он двигался неохотно, будто экономил ресурсы. Плавно поворачивал корпус и голову, чтобы держать девочку в поле зрения, улыбался, приподнимал и опускал брови, имитируя заинтересованность.
[indent]— Ты уже выбрала себе имя? — спросил он, когда Марси с интересом прильнула к стеклу террариума. — Новой тебе нужно новое имя.
[indent]В е н д и.
[indent]Ну, конечно.
[indent]Кирш кивнул и в общем-то не удивился. Бой проводил с Марси достаточно времени, чтобы навязать ей выбор без выбора. Испытуемым из первой фазы они давали разве что номера, но к детям у мальчика-гения была своего рода слабость. Сентиментальный аспект. Как знать, может всё дело в том, что нормального детства у него никогда не было, а через притянутую за уши сказочную философию он стремился как-то это компенсировать. А может быть и нет. Вероятней всего, Кавалье просто нравилось, чтобы вещи и люди назывались так, как ему взбредёт в голову, раз на этом острове — и в этом городе, — он единственный царь и бог.
[indent]— Венди, — тонкая улыбка, — это прекрасный выбор.
[indent]Скорпион спрятался под корягу. Кирш перевёл взгляд в угол комнаты, туда, где под потолком поблёскивал чёрный гладкий объектив камеры. За ними наблюдают. Ждут, когда он приведёт Венди обратно, и команда завершит первичные тесты — убедится, что все показатели в норме. Одним из таких тестов было интервью. Ряд стандартных вопросов для оценки когнитивного уровня. Кирш мог бы провести его прямо сейчас. Мог бы, но не стал. Пускай этим занимается доктор Сильвия. Ему же было любопытно за Венди понаблюдать, точно так же как она, минуту назад, наблюдала за скорпионом — почти в естественной среде. Важно понимать, что не у всех кандидатов из прошлой «бракованной» партии получилось ответить даже на базовые вопросы, а Венди, на первый взгляд, не испытывала никаких неудобств. Наоборот. Ей нравилось новое тело, как ребёнку нравится новый велосипед. Кирш так же не заметил никаких критических сбоев в её речи или мышлении.
[indent]— Как думаешь, скорпиону нравится новый дом?

легкое прикосновение — скрип кожи об искусственное стекло, д а в и т, и тонет в чужом невнятном присутствии.

неоновые отсветы — бледные и безвкусные, такие же, как поданное на приеме шампанское, — на искусственном стекле кажутся мутными.

привычнее — ослепительность огней и дорогая подача, — как у пир-пойнта или пенаконии. дешевая сухость и блеклость кажутся раскрытыми картами на игорном столе — рядом с аккуратно разложенными фишками и очевидными стратегиями оппонентов.

но это — лишь искусно созданная ложь, которую он видит насквозь.

— ты должен был уже запомнить, профессор.

он оборачивается и останавливает взгляд на рацио, и з у ч а е т, ловит каждое движение — не так, как в последний раз, когда в неясном свете, вдали от звона бокалов и бессмысленных разговоров, авантюрин приставлял к своей груди дуло револьвера; а так, как он наблюдает за бросающими кости безумцами.

слегка клонит голову и улыбается — почти по-настоящему.

— я всегда выхожу единственным победителем.

освальдо шнайдер [ и весь его отдел развития маркетинга ] — расчетливость, наглость и жадность паразита — вырывает глаза у коллег и проглатывает континенты. он знает, чего хочет, и умеет играть грязно — уродуя принципы и не отдавая отчета о своих действиях.

с ним нельзя играть по правилам — и авантюрин понял это до того, как увидел его лично — с широкой, белозубой, ненастоящей, как и весь он, улыбкой, в окружении таких же заигравшихся чудовищ.

для победы этого достаточно.

почти.

— уже завтра все решится, профессор. на приеме представитель отдела маркетинга собирается выступить с предложением, от которого никто не сможет отказаться. но это будет ошибкой.

исход партии давно предрешен — еще до того, как он поднялся на сороковой этаж, еще до того, как яшма передала ему дополнительную информацию по проекту, еще до того, как он узнал, что гильдия эрудитов будет помогать отделу развития маркетинга.

— наше стратегическое партнерство давно завершено, но по старой дружбе я хочу дать совет.

он отходит от окна и делает шаг в сторону рацио, не сводя с него взгляд.

— стоит рациональнее выбирать сторону.

Утренний будильник вещал отвратительно, впивался в голову резкими звуками прямо через черепную коробку, заставляя невольно поерзать и разлепить глаза. Спать на стуле - идея крайне хреновая, но свой последний матрас он вытащил на улицу, чтобы ублюдок из банды Шрауда не сломал себе шею, когда он будет швырять его через балкон - потратил на урода свой единственный и удобный матрас, а теперь приходится вот так - без ничего дрыхнуть на стуле.
Проснувшийся раньше него Биф уже вертелся у двери, пес радостно поскуливал и подпрыгивал на маленьких лапках, распространяя воодушевление и непомерную радость от нового рабочего дня - вот уж кто точно полюбил новую работу - хозяин не хрен пойми где еще и толпа людей вкусняшками пичкают. Роберт потягивается еще раз, мышцы сводит судорогой от неудобной для сна позы, заставляя морщиться и выплевывать ругательства в серые голые стены мелкой квартирки, которая никогда не была ему настоящим домом. Просто бетонная коробка, в которую он возвращается после очередного дела, после героических подвигов, стягивая костюм. Где можно зализать раны и обратно в город - туда, где он мог чувствовать себя хотя бы немного важным.
Но костюма больше нет, как и дальнейшего смысла существовать и только где-то там маячит призрачная надежда, что SDN не окажутся пиздаболами и действительно помогут восстановить утраченное.

Всего-то нужно сделать из пачки злодеев законопослушных вершителей правосудия.

Желательно без сопутствующих жертв.

В офис он приходит уже не таким помятым, но, судя по тому, как остальные работники решают обойти по касательной, рожа у него крайне недовольная. Приходится остановиться у кофейного автомата, впечатавшись лбом в агрегат и слушать, как где-то там по другую сторону пластиковой заглушки медленно варится оживляющий напиток.
— Роберт, я тебя как раз искала! — Блонди вынырнула из-за спины внезапно, но он был настолько высушен попытками дотащить свое тело до офиса, что даже не отреагировал на это, медленно повернув голову. Вот уж кто точно хорошо высыпается дома, свежее и сияющее лицо начальницы было еще одним ударом куда-то в область солнечного сплетения, напоминая о том, насколько же его жизнь, на самом деле, дерьмо. — Мне нужна будет твоя помощь - еще разок.
— Скажи, что это помощь в том, чтобы надраться в баре. — Аппарат гудел, выплевывая из себя синтетический кофе, который должен был обмануть собственные рецепторы и дать ему хоть немного дофамина на ближайшие часы, иначе Робертсон точно решит шагнуть в окно.
— Возможно. Потом. — Блонди поправляет его смявшийся воротник рукой заботливой мамочки-окрщицы и улыбается так открыто, что моментально становится стыдно за свое говенное поведение. — Но к нам прислали новую пачку героев для программы Феникс и некоторые из них... в общем, я видела, как хорошо ты справляешься с Z-командой...
— Я их пизжу. — Кофе обжигало глотку, зато помогало согнать отвратительное чувство хандры вперемешку с сонливостью. С таким же успехом работает и удар в лицо, но этот метод он оставит до обеда, а потом, может быть, заебет кого-нибудь достаточно, чтобы схлопотать штрафной в нос. Сойдет вместо обеденного перерыва.
— Верно. Только в отчетах такое лучше не упоминать. А то трудовая инспекция нынче лютует... в общем, посмотри пожалуйста этих ребят. И скажи свое мнение - профессиональное. — Роберт скалится на этот [профессионализм] получше собственного пса, увидавшего канализационную крысу. Внутри все гудит и сжимается, синяки и ссадины с него не сходят, но к этому он привык еще в те времена, когда был Меха-Мэном. Хотя и не рассчитывал, что в рожу будет получать на офисной работе так же часто, как и работая на улицах неся добро, справедливость и героический чапалах за решетку.

---

Правы были ребята - Блонди с него веревки вьет. Приласкала один раз, да так, что прилип к ней бездомной псиной, выпрашивающей еще немного одобрения и поглаживания по голове. Со стороны должно было выглядеть жалко, хорошо, что ему уже давно насрать, что думают другие. Но подставлять ее и правда было бы по-мудацки, после всего того, что для Робертсона безвозмездно сделала.

Это ведь - ненадолго. Нужно просто потерпеть.

Офис медленно наполнялся народом, он уже чуял запах чьих-то отвратительных сладких духов и громкий смех на общей кухне, где собрались на раннюю сплетничью сходку. Ковролин приглушал собственные шаги, пока огибал очередного затупившего диспетчера, которому повезло больше и ему достались нормальные герои, а не то, что кидают в Роберта со словами, что он со своим опытом справиться.
— Ну привет. — Робертсон хлопает дверью и заглушает писк на высоких нотах, исходящий от выпускника гарварда, Сонар опять просрал все деньги на крипте и теперь будет еще пару дней ныть ему в наушник кинуть ему пятихатку и что он отдаст. Но с летучей мышью и его придурью он разберется потом, сейчас главное понять - а что с ней-то не так, что ее скинули в эту спартанскую яму?
— Я Роберт, буду твоим диспетчером. — Он опирается на стол и кидает на отполированную до бликов столешницу всунутую ему документацию, исключительно сухие факты без конкретики, в таких никогда не найдешь самого нужного, записей о том, что человек засранец, например, или что он нихрена свои габариты не рассчитывает, снося все на своем пути - все то, с чем он столкнулся в первый день с Z-командой, которые представляли из себя не просто кучку преступников, но капризных детей на выгуле за которыми нужно было подчищать. Самое отвратительное было в том, что, кажется, Робертсон правда хорош в этом дерьме и от этого становилось как-то не по себе. — В день нужно закончить как минимум одну смену, желательно, чтобы никто не дал дуба в процессе. Вся инфа по засранцам, которые перешли дорогу в неположенном месте, кадры с камер, взлом всякой хрени,  - это все ко мне. Задания тоже выдаю я. Если кто-то в офисе решит обижать - тоже ко мне, я тут чот типа цепной псины, на всех гавкаю и кусаюсь. Ну давай, теперь твоя очередь. Что натворила, что тут оказалась?
Он впервые смотрит на вверенную ему девочку нормально и по виду она сущий ребенок. Лишь бы Чейз не стал говниться, что тут детский сад решили развести. Да и сми очень  любят обсасывать тему, когда к работе привлекают детей, что-то там про трудовой кодекс, который он даже не открывал.

Происходит что-то вроде ритуального обмена улыбками нильских аллигаторов. Его лисья лыба с намеком на томность и латентной (ли?) хищностью. Ее передразнивающая улыбка с прищуром и кривляниями. Пока мистер Шипсон что-то понуро блеет с корзиной в руках и следует на выход: на заднем фоне та самая сцена гляделок из старых вестернов.

- Я бы с удовольствием, но после семи в шаурмечную дальше по улице собиралась. Хотя может быть ты и там работаешь? Уже не знаю где тебя встречу. Вчера притон, сегодня стрика, завтра я сяду в гинекологическое кресло а ты у меня спрашиваешь живу ли я половой жизнью?

Джуди всматривается в это лицо. Острое, хищное и корыстное. Готова поклясться, что если приведет лиса за шкирку в обезьянник - на него точно что-то найдется, ведь банально написано же все на лице. Преступник есть просто к нему еще не подобрали дело. Боже, уже думает как прожженный коп в конце месяца, которому для отчета надо показать как растет раскрываемость на участке. Чем больше он уворачивается, чем больше ускользает меж пальцев - тем больше ее азарт поймать его. Любыми методами. Это уже дело чести и принципа. Хотя скорее последнего - не может же он делать из нее дуру вечно?

[ парой дней ранее ]
Как их сейчас правильно называть? Притоны? Бордели? Публичные дома? Они слишком давно укоренились за вывесками “мужской клуб”, “массажный салон”, “кабаре” и прочее. Джуди никогда не видела, что происходит за этими неоновыми вывесками. Ожидала запаха спермы, спиртного, пота, перегара, липких скрепучих полов под ногами, ободранных обоев на стенах. На удивление внутри… просто стены с бюджетным ремонтом? Стены повидавшие слишком много денежно-телесных тразакций. Женщин и мужчин. Плоть и кровь. Наверное в обычных обстоятельствах в этих стенах смеются, флиртуют, трахаются и пьют дешевое шампанское или крепкий стаут-портер. Что-то вроде хорошего времяпровождение в этом городе гадюшнике.
Но не сегодня и не сейчас.
Сейчас они все - клиенты и работники-  полуголые, испуганные, на ходу прикрываясь выскакивают в коридор ища быстрые способы сбежать. Джуди пока не уверена если причина их быстрых сборов - ее собственное появление со сверкающим значком на груди. Или все-таки отборный трехэтажный мат, женские крики и звуки борьбы этажом выше. Но сегодня явно день не задался.
Джуди прерывисто дышит. Адреналин скачет. Губы кусаются. Это был порыв на инстинктах - прибежать на крик. Быть участной, быть вовлеченной и неравнодушной. Защищать и охранять, мать его.
Но оказавшись внутри - просто не знает что делать. Этот хаос и суматоха сбивают с ног. В фильмах люди в форме постоянно кричат “всем не двигаться, лечь на пол”, но с реальностью это ничего общего не имеет. Это не облава, это не операция. Это просто сельская зайчишка переехала из своего задрищенска в большой город и кидается в любую неприятность без вызова и направления из диспетчерской.
Джуди чувствует как ее отпихивают вправо-влево, задевают плечами, толкают чтоб дала пройти. Впервые в жизни ощущает себя перегруженной, обезоруженный и абсолютно бесполезной. Она просто идет на крики где-то этажом выше, с клеящимся сердцем поднимается по лестнице. Ступенька, еще ступенька. Звуки борьбы и злое “я тебе покажу, шалава” через зубы все ближе и ближе. А у Джуди все еще нет плана, у нее есть только значок на груди, в магию которого верить все сложнее и сложнее с каждой секундой. А что если этот артефакт от больших, злобных, пьяных и абьюзивных мизогинников - не больше иконка на лобовом у уличного гонщика? Что тогда?
Родители всегда говорили, что мне не место в полиции.
Шаг. 140 где-то за ребрами. Шум в ушах. Шокер в ладонях.
Когда собрав последнюю решимость в кулак офицер Хоппс делает шаг в комнату, чья-то уверенная рука отталкивает обратно в коридор. И обещает что сейчас все будет хорошо.

Она так и стоит. Втягивает носом спертый, сырой запах томящийся в барабанах стиралок, словно пытается еще унюхать чего неочевидного. И ждет. Чего-то. Какого-то знака сверху. Или снизу или по диагонали, не важно. Но не просто так ведь они пересекаются - вселенная должна дать какую-то зацепку.
За стеклянной дверью мистер Шипсон, вкопанный в землю с корзиной в руках так и стоит. Смотрит как медленно и поочередно по улице зажигаются тусклые фонари и наконец срывается. Корзина падает из рук, за ней и сам Шипсон на колени. Его душераздирающего, блеющего плача почти не слышно через стекло. Только отрывками прерывисто на самой высокой ноте завывания можно разобрать “Фризи, прости” и “только не забирай детей”. Зато прекрасно видно как трясутся плечи.

- Жена-тиран - горе в семье. Подумать только, из-за каких-то шмоток, ц-ц. Как там говорится? Хорошее дело браком не назовут, да?

И вот они лыбятся. Зеркалят друг друга. У него конечно получается лучше, естественно: весь этот маскарад у него в крови. Она, где-то головой ниже пытается без слов, но со слышными матами донести что “я знаю, что ты в чем-то замешан просто пока не могу этого доказать”. И видимо сегодня снова не докажет. Вселенная не дает знаков ни с какого угла и не под каким ракурсом. Ну ладно. Ладно. Два ноль, так и быть.

- Чтож. Эти семейные драмы отбили все желание воспользоваться услугами вашей прачечной. Можешь не провожать, выход найду сама. 
- НИК! НИК, МАТЬ ТВОЮ, ИДИ СЮДА. ТУТ ПИЗДЕЦ.

Джуди разворачивается на пятках мгновенно, даже еще не успев убрать ладонь с двери. По началу даже кажется, что слышит голос только она сама, пока Ник так и стоит на своем месте демонстрируя миру лисий оскал и наигранную непринужденность. Хотя теперь она выглядит куда более форсированной и натужной. Зато улыбка Джуди становится максимально искренней, с ямочками расцветающими на щеках и горящими глазами. Ник, значит? Это не тебя сейчас зовут? Не узнаешь свое имя?

- НИК, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ЧТО МЕДОЕД С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ - ЭТО НЕ КЛИЕНТ! ОН СЕЙЧАС ТУТ ВСЕ РАЗНЕСЕТ. ОН ВООБЩЕ ОТМОРОЖЕННЫЙ. МЫ ЭТИ АВТОМАТЫ НАСТРАИВАЛИ МЕСЯЦ НЕ ДЛЯ ТОГО ЧТОБ-... опа, а это кто? Твоя краля?

Краля. Блядь. Краля. Да кто еще так говорит? (так точно зря в корень)
Финник останавливается в дверях ведущих в техническое помещение и его улыбка пытается быть такой же озорной и очаровательной как и у Ника минутой ранее, но теперь они оба просто похожи на маски трагедии и комедии. А офицер Джуди Хоппс сияет как подсвечник на хануку.

- Вижу у вас проблемы, мальчики, нужна помощь?

Ага, помощь в перенастройке стиральных автоматов конечно же.
И это, естественно, не вопрос. Это предупреждение о последующих действиях.
Я - офицер Джуди Хоппс. Я помогать.
За дверью в помещение которое явно не техническое (было бы уж наивно в такое верить), слышаться звуки погрома и многообещающее “Я вас всех уебков тут положу, верните мне деньги, я вас сожгу, сукины вы дети”.

- Я слышу угрозы расправы и поджога, а этого достаточно чтоб впустить офицера полиции. Предлагаю пропустить пока я не доложила в участок и не вызвала подкрепление. Да-да, я конечно же как и вы уверена, что все это просто недоразумение и вы все это уладите, что клиент просто постирал кашемир в температуре 40, но пока…

Но пока она на ходу стягивает худи через голову и в такую легкую заячью припрыжку протискивается в дверь, которую Финик защищает недостаточно яростно. Впрочем у Финника и не было шансов. Это же у кроликов в крови - пробираться в любые, самые труднодоступные норы.

- Офицер полиции, Джуди Хоппс. Что у вас тут происходит?... Что… Это… это то о чем я думаю?

Господи, хоть бы было то о чем думает. Хотьбыхотьбыхотьбы. Джуди может быть и не играет в азартные игры, но сейчас абсолютно точно выбила три семерки.

Вопрос — как контрольный в голову, проверка — есть ли там ещё хоть что-нибудь живое, способное чувствовать, или же ничего не осталось, кроме жёсткого следования самолично установленным правилам. Играми можно манипулировать: человеческое стадо легко меняет направление, стоит указать ему дорожку, и именно поэтому соревнования неизменно продолжаются, даже если среди 456 человек находится хотя бы сотня, кто не желает продолжать.

Ин-хо не хочет манипулировать собственным братом только затем, чтобы доказать свою правоту.

Он молча следить за тем, как Чжун-хо выходит на пятно света. Чжун-хо не может знать, что снайперы уже складывают свои винтовки в чехлы и покидают позиции по сигналу от своего Лидера, но эта показательная жертвенность неприятно отдаётся в груди. Мол, «смотри, я доверяю тебе жизнь, а ты можешь довериться мне?».

Один раз они уже стреляли друг в друга. Там, на обрыве. Чжун-хо стрелял потому что не знал, что на маской Ведущего находится Ин-хо; Ин-хо же стрелял, потому что ему нужно было создать видимость соблюдения правил для собственных подчинённых. "Те, кто не с нами — против нас". Всё просто. Ин-хо выстрелил, а затем уже попросил капитана Пака отрядить лодку на поиски упавшего тела. Выловить, спасти. Пулевое рядом с ключицей — не смертельно, но достаточно серьёзно, чтобы немедленно доставить в больницу.

Нет смысла врать, потому что Чжун-хо считает по микро-реакциям, так хорошо выученным за многие годы.

Выстрелил бы?

— Всё бы зависело от действий твоего подкрепления. Я бы не стал стрелять в тебя намеренно, но, возможно, мне бы пришлось.

И это такая же правда, как и то, что Ин-хо не достал револьвер даже тогда, когда увидел оружие в руках в зашедшего в комнату Чжун-хо. А мог бы, всего лишь заведи руку под пиджак и вытащи.

— От моей смерти ничего не изменится, — говорит Ин-хо и думает о том, что разговор повторяется. Он уже говорил те же самые слова, но не брату. А Ки-хуну. — Моё место займёт другой. Поэтому ты до сих пор не убил меня.

Будь это полугодом ранее, место занял бы человек, носивший звание Офицера. Северокореец, глушащий нервозность в алкоголе торговец органами, он варился во внутренней кухне Игр достаточно, чтобы добраться до руководящей должности. Однако, он мёртв благодаря Одиннадцатой. Ин-хо не знает наверняка, но предполагает это, учитывая, что Офицер не появился во время эвакуации, его рация продолжала молчать, а ещё он лучше подбирал игроков будучи когда-то вербовщиком, чем нанимал персонал впоследствии.

Ин-хо не думал, что будет настолько больно. Он оттягивал неминуемый разговор на как можно более неопределённый срок, чтобы, может быть, собраться с мыслями, продумать позицию, доводы, аргументы. Ни черта он не продумал. Всё равно больно.

И может сколько угодно болеть, но, как показала практика, примешивание эмоций делает только хуже.

У Уайлда сегодня — настроение выебываться, хотя, а когда его нет-то?
Хотя, выебываться — это, когда ты творишь хуйню во имя неких благих (нет) целей и собственного чсв. Когда ведешь себя как последний или хотя бы предпоследний мудак или что-нибудь в этом роде. Ник факт творения хуйни сейчас за собой категорически не признавал.

Он любовно натирал панель однорукого бандита, раритет, между прочим, пришлось обшарить все барахолки в городе ради того самого единственного и неисправного, на котором никогда не выпадут три вишенки в слотах, хоть засади в него всю свою зарплату.

За спиной — приятный звук перекатывающегося шарика в рулетке и разочарованное пыхтение мистера Шипсона, просравшего весь свой аванс офисным хомячкам за рекордные два часа. Ник деловито перекладывает телефон к другому уху, подперев его плечом, и подкручивает громкость у музыкального автомата — вторая его гордость, которую ему подарил мистер Биг (сам об этом не зная). Кстати, о нем.

— Реймонд, дорогой, я же сказал, что все верну. Как только, так сразу. Твой босс не верит моему честному лисьему слову? Вообще-то в современном мире это называется «расизм»!

А Реймонд, не менее расстроенный, чем мистер Шипсон за столом с рулеткой, тем временем продолжал заливаться: твоя, говорит, Николас, облитая продуктами жизнедеятельности голова, будет отвинчена из твоей шеи, несмотря на мое искреннее к тебе отвращение, мною лично (точка) потому что тебе, столь необремененная умом часть тела совсем не нужна (точка) а потом, Николас, я наверное вступлю с тобой в нетрадиционные отношения, которые, надеюсь, помогут тебе закрепить уроки по правилам поведения с мистером Бигом, которые ты ни полового органа не усвоил (восклицательный знак) потому что, ты, Николас, гей с деформированным позвоночником, контрацептив, грубо зашитый нитками и еще раз гей (три восклицательных знака)

Ауч, как обидно! Срочно промыть рот с мылом, Реймонд, срочно! Это у твоих братьев итальянцев может так принято, а у нас тут, между прочим, культурная столица. Тебя могли услышать дети!
Где-то сверху на посту администратора забурчал один Финник: еще раз назовешь меня ребенком, я завяжу твои яйца в узел, Ник.

— С тобой, как всегда, приятно общаться, Реймонд. Но я страшно занят, давай созвонимся попозже?

Нет, он честно вернет все долги. Обязательно. Когда сменит имя и свинтит на Гавайи. Там, на берегу океана он будет потягивать пино-коладу из стакана с этими смешными разноцветными зонтиками, и где-то там же, если вдруг вспомнит, то отправит мистеру Бигу заказное письмо с чеком.

— Ты труп, Уайлд. Бетон жрать будешь.

— Тогда придется отказаться от десерта.

Нет, Ник не страдал приливами бесконтрольной наглости, он ими наслаждался! Из-за этого, правда, иногда у него проседал инстинкт самосохранения и чувство меры, но не критично, это всегда можно было пофиксить прямой угрозой расправы. Реймонд злобно рычит и сбрасывает вызов, а Ник оборачивается к мистеру Шипсону, который смотрел на него так, словно кто-то побрил налысо всю его овечью семью. Что сегодня за парад униженных и оскорбленных?

— В другой раз повезет, мистер Шипсон. Утешительный приз, — он сует ему в руки видавшего виды плюшевого мишку, однажды застрявшего в одной из стиральных машинок, и любезно провожает его в сторону выхода, к лестнице, наверх, в постирочную зону.

— Ник, может, дашь отыграться? Я все отдам на следующей неделе..

— Ваша жена убьет меня, если я еще раз… — Уайлд распахивает дверь из подсобного помещения и..

Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце. Код красный, код красный! Финник?.. Финн?!

Ник резко оглядывается на пустующий ресеп и едва сдерживается от жеста хлопнуть себя по лицу. Очень удачно его протеже выбрал время отойти поссать. Дай дураку хуй стеклянный, он и хуй разобьет и руки порежет.

— ..Если я еще раз, не прослежу за тем, что вы стираете белое от цветного отдельно.

Он стремительно сует рандомную (неведомо кому принадлежащую) корзину с одеждой в руки мистера Шипсона и также стремительно выпроваживает его к двери. При этом Мистер Шипсон, с мишкой и с чужой одеждой наперевес, конструирует на ходу очень сложную комбинацию непонимания на своем лице, а Ник, он с трудом успевает вытолкнуть его наружу на фразе «..я отыграюсь завтра!»

— Так, так, так. Лучший офицер первого полицейского отдела не может позволить себе стиральную машинку? — разумеется, Уайлд ее сразу узнал. Такую захочешь, не забудешь. Она со своим тремором нижних конечностей всю душу способна вытрясти из ничего неподозревающих граждан.

Тебе бы к неврологу, крошка.

Ник беззаботно улыбается и подпирает плечом косяк входной двери, скрестив руки на груди. Смешливо рассматривает это очаровательное недоразумение в безразмерной толстовке.

— Или ты меня преследуешь? Я освобожусь после семи, пупс.

лондон в тот день был похож на размытую акварель, нарисованную уставшим художником. серое небо, тяжелое и низкое, словно придавливало город к земле. дождь не был яростным ливнем; он был монотонным, настойчивым, бесконечным. он стучал по металлическим крышам ангаров, сливался в ручьи на потекшем асфальте трека, запотевал визоры шлемов. туман, густой и молочный, цеплялся за шпили собора святого павла и прятал верхние этажи небоскребов, превращая величественный город в призрак. воздух был насыщен запахом сырой глины и мокрого камня.

для макса ферстаппена любой трек — сегодня — этот, — был его настоящим миром, его университетом и полем битвы. в свои четырнадцать он уже знал, что карт — это не игрушка. это был суровый учитель. каждое движение руля на мокром асфальте было уроком физики, каждое торможение — проверкой интуиции. он учился чувствовать машину спиной, пятками, кончиками пальцев, слиться с ней в одно целое, предугадывать движения соперников еще до того, как они случались. здесь, в монотонном гуле моторов и визге шин, проходило его детство, вымеренное не школьными звонками, а гоночными кругами.

гонка началась в привычном хаосе — рев десятков маленьких, но злых моторов, брызги из-под колес, пронзительный свист ветра в уши. макс рванул со старта, его тело автоматически приняло нужную позу, нога тонко дозировала газ на скользкой трассе. адреналин гнал кровь по венам, согревая изнутри против пронизывающей сырости. он видел впереди пеструю стаю картов, среди которых выделялся яркий. джордж расселл. они все были соперниками в этом тесном кругу будущих звезд, товарищами по несчастью на этом сложном пути.

столкновение произошло внезапно, на одном из быстрых поворотов. это была арифметика гонки: одна траектория, два гонщика. слишком мало места, слишком много амбиций. макс почувствовал глухой, трясущий кости удар в левый бок. его карт дернулся, носом клюнув в сторону, и на мгновение мир едва ли не потерял свое привычное равновесие — все в водяной пыли и брызгах. инстинктивно, на мышечной памяти он выровнял машину, сердце отчаянно колотилось где-то в висках, отбивая дробь отчаянию. в крошечном зеркале заднего вида он мельком увидел карт, что в него врезался. расселл. тот не просто съехал. он разбился. яркий цвет был бессильно распластан у барьера, кусок искореженного металла. dnf. «не финишировал». самые горькие три буквы в лексиконе гонщика.

в тот миг у макса не было времени на эмоции. мозг выдал холодную констатацию: я устоял, он — нет. таков закон. и тут же, следом, практическая мысль: «я все еще в гонке». но карт был поврежден. руль отчаянно вибрировал, строптиво утягивая в сторону, машина больше не слушалась, она хромала и жаловалась, как норовистая больная кобыла. оставшиеся круги превратились в борьбу не с соперниками, а с железным упрямцем под ним. он видел, как мимо проносились другие, их моторы визжали уже не с вызовом, а с насмешкой. каждый обгон был пощечиной. он впивался в руль, стиснув зубы до хруста, пытаясь силой воли заставить искалеченный карт лететь.

когда макс пересек финишную черту, это не было облегчением. это было поражение. не первое. даже не пятое. где-то в первой десятке — для сына йоса ферстаппена это был провал. он заглушил мотор и внезапно нахлынувшая тишина лишила его слуха. остался только монотонный стук дождя по пластику — ровный, безразличный, словно отсчитывающий последние секунды затишья перед бурей.

макс отстегнул ремни, снял шлем. холодный воздух обжег разгоряченное лицо. он сидел, не в силах пошевелиться, глядя на помятый, грязный бок своего карта. внутри все сжалось в тугой, леденящий комок страха. он знал, что сейчас произойдет. он знал это еще до того, как его глаза, повинуясь неумолимому магнетизму, медленно поднялись и встретились с тем, кого он боялся увидеть больше всего в такой момент.

йос ферстаппен стоял у ограждения, не обращая внимания на дождь, заливавший его куртку. высокий, негнущийся, как скала. его руки были скрещены на груди. но не это было главным. главным было его лицо. на нем не было ни ярости, ни досады. лишь каменная, абсолютная маска недовольства. он не кричал, не звал. он просто стоял и смотрел. потом медленно, словно давая сыну прочувствовать тяжесть этого взгляда, он поднял руку и подозвал его к себе одним коротким, не допускающим возражений движением указательного пальца.

вот он, момент. тот самый ужас, от которого начинало трясти. это был не страх перед наказанием. это был страх перед его молчанием. перед осознанием, что макс снова подвел. снова не оправдал. все эти часы, все усилия, все его вера, которая была не опорой, а тяжелым бременем, — все это было поставлено на карту, и он снова проиграл.

макс выбрался из карта, его ноги, ватные и непослушные, шмякнулись на мокрый асфальт. он сделал шаг. шаг навстречу отцу. шаг навстречу суду. и весь бескрайний, дождливый лондон сжался для него в тусклой точке жестокого, подзывающего жеста.

все становится веселее. там, где ландо, всегда весело. он никогда не остается где-то на периферии, он оказывается всегда так рядом, насколько ему позволяют. джордж щедрый до него, поэтому ему достается все и сразу: тепло его плеча, его громкий голос и не самый приятный запах от рубашки. он не обращает внимания на отжатый бокал, обращает лишь на то, что ландо очень сильно хочет напиться.

джордж закатывает глаза на возню двух придурков сбоку на тот случай, если они забыли, кто главная зануда в коллективе. если ландо и алекс даже не заметят, если прольют на себя какой-нибудь стакан, то джордж, если они опрокинут на него свое пойло, сидеть в липких штанах не намерен.

— дней без того, чтобы ферстаппен не пытался кого-нибудь убить, ноль! — драматично отсчитывает он, мечтая, чтобы эта статистика показывалась на экранах вместе с гонками.

он косится на ландо, который словно пытается казаться меньше между ними с алексом, как будто они могут спасти от его жестокого мира всяких ферстаппенов и аварий, которые заставляют тебя вылезти из машины и остаться ни с чем. но тем не менее именно он — тот, кто забрался выше всех. кто бы мог подумать, что макларен поедут, а ландо станет тем, кто бросит максу вызов. быть может, не самый уверенный бросок, но у чемпиона сдают нервишки.

джордж смеется, воображая ферстаппена в собачьем наморднике, но алекс не пьяный и он их осуждает. он не любит безвкусных шуток, тем более над максом; что-то вроде птср от чести быть вторым водителем в ред булл. они разошлись в хороших отношениях, но джордж уверен, что это исключительно заслуга алекса. с ним невозможно разругаться, даже если ты макс ферстаппен. о тех годах и том давлении, с которым покидал богомерзких быков, он не любил говорить. ландо и джорджа никакие формальные обязательства не перемывать кости бывшим напарникам не останавливали.

— прости, ландо, но это все еще позволит ему болтать не по делу. недостаточно эффективно. как вообще затыкают собак? — он чешет подбородок, — дрессировка? исключено. наш клиент необучаем.

черт возьми, он имеет право быть злым. подавленная агрессия — это именно то, что диктует поведение как у макса. по крайней мере, джордж никому не хотел причинить зла нарочно. вопрос случайностей был открыт и вызывал у него активное желание спорить. у льюиса была хорошая репутация — чистый гонщик, чистые победы. джорджу хотелось продолжить этот путь изящно; руль дергался в самый неподходящий момент.

при упоминании текилы он моментально чувствует тошноту. в прошлый раз с ней все закончилось плохо. но желание лузера — это закон, и джордж соглашается ему подыграть. в конечном итоге, главным было, чтобы ландо напился первым. сгрузить его тщедушное тельце до номера никогда не было проблемой.

джордж красноречиво смотрит на албона, намекая, что ему придется заниматься обслуживанием победителей и проигравших, и не то чтобы у него когда-либо был выбор. добрый-добрый алекс, понукать которым было одно удовольствие, но, видят боги, джордж чувствует себя сегодня таким смелым, что попросил бы принести ему выпить даже тото. (с последним днем работы в мерседесе.)

— ну, — он все равно поторопил друга, даже если тот и без слов все прекрасно понял; джордж кивнул на ландо, приложил два пальца к его шее, прощупывая пульс, — он умирает, ему нужна текила, счет пошел на минуты!

на столе было полно грязных бокалов, достаточно было принести хотя бы одну бутылку. джордж чувствовал, что у него слишком пустой желудок для таких ударных доз; о, все будет плохо. ходила легенда, что пилотам строго запрещено пить посреди сезона, но все, кто хотели, все равно это делали. рейсов до монако слишком много, чтобы переживать о том, чтобы пропустишь один.

была еще одна проблема.

— а что оскар?

все, что джордж знал о нем, было либо из официальных источников, либо против его воли, однако соседствовать с ним на подиуме было приятно. такое бывало все чаще и чаще, слишком много оранжевого, две конкурентоспособные машины, а на них пока что даже не было поводов злиться.

— он хорош. я думаю, он скоро начнет выигрывать.