фальшь — в изгибах губ, в бледных переливах на цветном стекле, в бликах на его дорогих часах.

фальшь — в коротком кивке, в тихом смешке, в едва незаметном взмахе ладонью.

фальшь — на дне бокала, среди разложенных на столе карт, внутри каждого из них.

ничего личного — лишь очередная игра.

они действуют осторожно — через лимпы и коллы, ни одного рискованного шага, но отдел развития маркетинга не привык так играть — в агрессивной манере, с белозубыми, разинутыми ртами, они повышают ставку в третий раз в префлопе, в итоге — выигрыш — за счет давления и омерзительной самоуверенности.

в этот раз — все закончится иначе.

— завтра, — голос глухим ударом фишки о кожаную обивку, — мы сможем сделать ход.

взгляд — на чужом лице — и з у ч а е т, ловит каждое движение оставшихся мышц. он откидывается на спинку кресла — полсекунды режущего скрипа, — клонит голову влево, подпирая ладонью щеку, и улыбается — криво и устало.

доверие — ровно настолько, насколько ему выгодно; иначе — проигрыш, безвозвратная утрата фишек и влияния, а после — падение — понижение ранга, p40, p25, ниже и ниже, до тех пор, пока пир-пойнт не останется лишь нервным воспоминанием.

но это — условное правило.

ради успешной охоты на оленя можно рискнуть всем.

— встреча начнется в отеле “lassata” через 19 системных часов. 20 минут — сбор гостей, 10 минут — приветственная речь, 5 минут — презентация отдела развития маркетинга, а после — наш ход...

его слова обрываются в мгновение, когда дверь распахивается и комната заполняется звоном стекла, безвкусной музыкой, тошнотворно-лживым смехом и невнятными возгласами. авантюрин слегка хмурится и наблюдает, как официант — прилежно извинившийся за вторжение — проходит в комнату, ставит серебристый поднос с напитками на столе и исчезает в безумных потоках по ту сторону.

несколько системных минут он выжидает, после чего тянется к бокалу и коротко спрашивает:

— есть вопросы, господин бутхилл?

отсветы янтаря — от тусклых ламп на отделанных темным деревом стенах — на мутной поверхности белого вина; легкий наклон — и блики нервно подрагивают, напоминая — в ослепительном свете огней олень встретит свою судьбу.

Блондин немного растерялся и с каждым шагом Аль-Хайтама к нему он ощущал внутри себя легкую панику и страх, но отчаянно пытался скрыть это внутри себя, а ладони все же предательски вспотели. Он тут просто по своим делам, а не внезапно узнал о тебе, и с чего бы он стал выпытывать всё у Дори, да? Он же читать мысли еще не научился, а значит, можно выдохнуть и расслабиться. Но с его приближением у светоча почти буквально вылетало сердце, и он внутри уже читал молитву всем Архонтам, а особенно Нахиде, чтобы она точно услышала его. И вот он настиг его и встал напротив них, как всегда выглядел невероятно обворожительно и источал невероятную уверенность и дикую притягательность. Твой аромат может вскружить голову кому угодно, а этот профиль, ох... Черт тебя дери, Хайтам! Прекрати уже и переходи к делу! Блондин сильнее ухватился за ручку своего механического друга и уже хотел было отсалютовать Кандакии, но тут его окликнули, и он едва робким голосом ответил.

- А? Что-то произошло? Блондин вслушивался в то, что у Хайтама в этой деревне было что-то важное, и ему нужна была именно Кандакия, а значит, можно было выдохнуть и понять, что это точно не касалось его самого. Он посмотрел на жест мужчины и послушно отошел с ним, но внутри все равно оставалась какая-то тревога. И как назло погода была поистине жаркая, и на небе не было и облачка, чтобы хоть как-то спасло от сжигающего солнца, а тени от домов и деревьев мало спасали, но все же немного выручали. - У тебя для меня что-то важное? Они скрылись в глубине дома Кандакии, и светоч наконец-то выдохнул, что отступила невыносимая жара, а это помогло ему вернуть прежнее самообладание, и он с серьезным лицом слушал всю информацию от мужчины. А происходящее выпало на тот промежуток, когда самого архитектора не было в Сумеру, и он был вынужден уехать и заниматься важным проектом, а поэтому упустил все самое важное и интересное, что тут переживали остальные, и как ученому пришлось тут всё разруливать и помогать Архонту. Блондин слушал его очень внимательно и не перебивал совершенно, но его разочаровало, что эти все опасные вещи вновь крутятся вокруг его мужчины, и он тяжело вздохнул, а внутри понимал, что глупо тут устраивать скандалы и говорить, как всё это опасно, и ему лучше передать это дело матрам и не вмешиваться, но ученый уже слишком вмешался в это и точно не отступит назад. - Я с тобой, и отказы не принимаются! В этот раз я не позволю ему самому рисковать собой и помогу им всем, что знаю и умею.

Голос его звучал твердо и решительно, а еще он вовсе позабыл о том, что переживал о разговоре с проектом и о том, что его ждут правки до самой ночи. Ты важнее всего, и я хочу быть рядом. Кави взял его за руку и на мгновении сжал в своей, а затем отпустил и посмотрел обеспокоенным взглядом и заметил, что в дом зашла Кандакия, и от решил отойти, чтобы позволить им поговорить обо всем необходимом, а сам тем временем писал письмо, чтобы перенести встречу и дать ему еще немного времени. Ох, Архонты! И почему нам не живется спокойно, а? Кавех вышел из дома и нашел паренька, который доставлял письма и посылки, а затем отдал ему это письмо и заплатил чуть больше, чтобы письмо доставили именно сегодня, а после вернулся в дом и заметил, что они уже закончили свой разговор и обратили внимание на него. Его подруга была очень обеспокоенной и предлагала ему помощь, чтобы сопроводить его домой, но что за вздор! У Кавеха на лице было полное отрицание и возмущение. - Я же сказал тебе и повторю для Кандакии, что не собираюсь идти домой, когда мой... когда Аль-Хайтам рискует собой! Я пойду с тобой, и точка. На улице уже начало смеркаться, и они покинули дом хранительницы, а затем отправились к месту встречи.

— Кави, прошу тебя, постарайся сохранять спокойствие и не задавай лишних вопросов... Нас и так слишком много, что существенно всё усложняет, и если Сайно посмотрит на тебя тем самым взглядом... Просто воздержись от комментариев, хорошо?
Кавех сейчас готов был вспыхнуть, но удержал себя и просто кивнул, но внутри бушевала буря, и так хотелось настучать этим двум, что решили тут проворачивать втихаря. - А ты собирался мне сказать об этом или ты рассчитывал, что я ни о чем не узнаю? А если бы с тобой тут что-то случилось, и я бы не знал, где ты, а? Я бы ждал тебя на ужин, Аль-Хайтам! Я просто не знаю, что тебе сказать... Кавех сделал глубокий вдох и отвернулся от него, а внутри ощущал обиду, что он вот так это всё узнал, что ему бы точно не выдали ничего, если бы он по чистой случайности тут не оказался.

Удержи меня от падения,
Сохрани меня от этой лжи.
Лишь одно скажу тебе,
Не искать в этих сомнениях,
Моей души.
Венти слышит чужой ответ, но не оборачивается. Конечно, Нигредо все знал. Знал, что у них не было выбора, кроме как убить Дурина. Но был ли выбор у Рейндоттир, когда она отдавала свое творение на съедение старшему брату? Барбатос надеется, что был, но все же это жестоко.
Внезапный вопрос вырывает из печальных раздумий и Венти оборачивается в пол-оборота, смотря на близнеца.
- Да, - роняет тихо. – Но иногда, когда я думаю над вашей внешней схожестью, мне кажется, что я готов запутаться. Возможно, это слишком странно слышать от архонта, - Венти замолкает и только хочет повернуться к Нигредо, как чувствует касание к руке, а потом его разворачивают и притягивают к себе. Архонт ветров не отводит взгляда и позволяет Нигредо выговориться, смотря в глаза напротив. Барбатос понимает то, что он чувствует, потому что сам когда-то испытывал похожее чувство к давнему другу, к безымянному барду, что своей песней дал ему сил, достаточных, чтобы свергнуть тирана и тогда выбор прост. Выбор, который давал ему Нигредо лишь казался простым, при том, что Венти знал, что убивать придется не своими руками. И все же.
- Если, - наконец, он нарушает молчание, - если я выберу тебя, каким будет твое решение. Таким же? – лишний вопрос, но он его почему-то задает, пока его руку не перехватывают и Венти не касается чужой щеки чуть дрожащими пальцами, понимая, насколько чудовищным будет выбор. – Да, ты такой же, как и любой другой человек, - тихий шепот, пока архонт смотрит на чужую улыбку, ощущая внутри странную бурю эмоций, ощущая как скверна готова распуститься темными сесилиями.
«Зачем тебе эта бездушная кукла, когда рядом есть прекрасная замена? – тихий голос, что принадлежит не ему, прокрадывается в мысли. – Присмотрись получше» - Барбатос прикрывает глаза на несколько секунд, ощущая, что его отпустили, однако не спешит отходить, вместо этого он обнимает Нигредо со спины, словно это поможет очнуться от страшного сна, вернуться в реальность и понять, что все лишь казалось. Неосознанно его привязывали крепкими нитями, а он ведь обещал себе больше никогда…
Не привязываться к кому-либо.
- Смерть любого из вас будет моей виной. Неважно, ты или он, - голос архонта нарушает застывшую тишину. – Но, возможно, в скором времени тебе тоже придется делать выбор и не тот, который ты сделал давно, - Венти отстраняется, давая Нигредо время осознать сказанное. Кажется, он готов открыть страшную тайну прямо здесь и сейчас, потому что другого времени может не быть.

Помоги мне.

легкое прикосновение — скрип кожи об искусственное стекло, д а в и т, и тонет в чужом невнятном присутствии.

неоновые отсветы — бледные и безвкусные, такие же, как поданное на приеме шампанское, — на искусственном стекле кажутся мутными.

привычнее — ослепительность огней и дорогая подача, — как у пир-пойнта или пенаконии. дешевая сухость и блеклость кажутся раскрытыми картами на игорном столе — рядом с аккуратно разложенными фишками и очевидными стратегиями оппонентов.

но это — лишь искусно созданная ложь, которую он видит насквозь.

— ты должен был уже запомнить, профессор.

он оборачивается и останавливает взгляд на рацио, и з у ч а е т, ловит каждое движение — не так, как в последний раз, когда в неясном свете, вдали от звона бокалов и бессмысленных разговоров, авантюрин приставлял к своей груди дуло револьвера; а так, как он наблюдает за бросающими кости безумцами.

слегка клонит голову и улыбается — почти по-настоящему.

— я всегда выхожу единственным победителем.

освальдо шнайдер [ и весь его отдел развития маркетинга ] — расчетливость, наглость и жадность паразита — вырывает глаза у коллег и проглатывает континенты. он знает, чего хочет, и умеет играть грязно — уродуя принципы и не отдавая отчета о своих действиях.

с ним нельзя играть по правилам — и авантюрин понял это до того, как увидел его лично — с широкой, белозубой, ненастоящей, как и весь он, улыбкой, в окружении таких же заигравшихся чудовищ.

для победы этого достаточно.

почти.

— уже завтра все решится, профессор. на приеме представитель отдела маркетинга собирается выступить с предложением, от которого никто не сможет отказаться. но это будет ошибкой.

исход партии давно предрешен — еще до того, как он поднялся на сороковой этаж, еще до того, как яшма передала ему дополнительную информацию по проекту, еще до того, как он узнал, что гильдия эрудитов будет помогать отделу развития маркетинга.

— наше стратегическое партнерство давно завершено, но по старой дружбе я хочу дать совет.

он отходит от окна и делает шаг в сторону рацио, не сводя с него взгляд.

— стоит рациональнее выбирать сторону.

Вопрос — как контрольный в голову, проверка — есть ли там ещё хоть что-нибудь живое, способное чувствовать, или же ничего не осталось, кроме жёсткого следования самолично установленным правилам. Играми можно манипулировать: человеческое стадо легко меняет направление, стоит указать ему дорожку, и именно поэтому соревнования неизменно продолжаются, даже если среди 456 человек находится хотя бы сотня, кто не желает продолжать.

Ин-хо не хочет манипулировать собственным братом только затем, чтобы доказать свою правоту.

Он молча следить за тем, как Чжун-хо выходит на пятно света. Чжун-хо не может знать, что снайперы уже складывают свои винтовки в чехлы и покидают позиции по сигналу от своего Лидера, но эта показательная жертвенность неприятно отдаётся в груди. Мол, «смотри, я доверяю тебе жизнь, а ты можешь довериться мне?».

Один раз они уже стреляли друг в друга. Там, на обрыве. Чжун-хо стрелял потому что не знал, что на маской Ведущего находится Ин-хо; Ин-хо же стрелял, потому что ему нужно было создать видимость соблюдения правил для собственных подчинённых. "Те, кто не с нами — против нас". Всё просто. Ин-хо выстрелил, а затем уже попросил капитана Пака отрядить лодку на поиски упавшего тела. Выловить, спасти. Пулевое рядом с ключицей — не смертельно, но достаточно серьёзно, чтобы немедленно доставить в больницу.

Нет смысла врать, потому что Чжун-хо считает по микро-реакциям, так хорошо выученным за многие годы.

Выстрелил бы?

— Всё бы зависело от действий твоего подкрепления. Я бы не стал стрелять в тебя намеренно, но, возможно, мне бы пришлось.

И это такая же правда, как и то, что Ин-хо не достал револьвер даже тогда, когда увидел оружие в руках в зашедшего в комнату Чжун-хо. А мог бы, всего лишь заведи руку под пиджак и вытащи.

— От моей смерти ничего не изменится, — говорит Ин-хо и думает о том, что разговор повторяется. Он уже говорил те же самые слова, но не брату. А Ки-хуну. — Моё место займёт другой. Поэтому ты до сих пор не убил меня.

Будь это полугодом ранее, место занял бы человек, носивший звание Офицера. Северокореец, глушащий нервозность в алкоголе торговец органами, он варился во внутренней кухне Игр достаточно, чтобы добраться до руководящей должности. Однако, он мёртв благодаря Одиннадцатой. Ин-хо не знает наверняка, но предполагает это, учитывая, что Офицер не появился во время эвакуации, его рация продолжала молчать, а ещё он лучше подбирал игроков будучи когда-то вербовщиком, чем нанимал персонал впоследствии.

Ин-хо не думал, что будет настолько больно. Он оттягивал неминуемый разговор на как можно более неопределённый срок, чтобы, может быть, собраться с мыслями, продумать позицию, доводы, аргументы. Ни черта он не продумал. Всё равно больно.

И может сколько угодно болеть, но, как показала практика, примешивание эмоций делает только хуже.

неоспоримый плюс австрии в том, что имя тото вольффа открывает перед тобой все возможные двери. не то чтобы джорджа не пускали по заведениям, но он уже трижды пошутил о том, что в случае проблем он просто позвонит своему боссу; после второго раза алекс перестал смеяться, и джорджа это самую малость побесило, потому что в день своего триумфа ему тщеславно хотелось, чтобы лучшие друзья рукоплескали каждой его шутке до потери пульса. но сердце алекса — предатель — все еще билось.

неискушенность победами кружила голову. джордж не был ни капли сыт сегодняшним днем: за каждым льстивым поздравлением умалчивалось примечание о том, что ему просто повезло. он бы, дай бог, заехал на подиум, если бы психопат на болиде ред булл не решил снова указывать всем подряд на их места. извечная тема для разговоров — может, перед стартом гонки устраивать для быков групповые терапии по борьбе с агрессией? джордж знал, какой беспощадной она может быть. спросите у макса, кого бы он скорее с радостью вытолкнул с трассы в ограждение, и ландо будет одним из последних в списке. джордж по многим вопросам был номером один.

на его вечеринке не будет никаких максов ферстаппенов. будь воля джорджа, он бы не пускал его даже на следующую гонку. здесь по его приглашению только люди, которым на него номинально хотя бы не наплевать. работники мерседес — сплошь и рядом приятные люди. обнимания с льюисом остались позади; с недавних пор поговорить по душам было невозможно, потому что, во что бы напарник ни был одет, джордж видел кроваво-красный комбинезон феррари. в следующем году его кумир станет его новой проблемой на трассе. в следующем году место под солнцем — серебряным светом их быстрых болидов — займет уже джордж. таких побед и вечеринок будет больше.

ему хотелось, чтобы всем кругом было весело, но некоторые упрямились. джордж хотел пристать к ландо с обсуждением всяких неприятных людей уже сразу, как только на проходной перед ними раскланялись даже без звонка тото, но алекс любезно попросил дать ландо время, чтобы отмучать хотя бы в голове свою неудачу. все равно он не сможет долго держать свою обиду и разочарование в себе. за это джордж его и любил: не нужно было перебирать слова, подгадывать момент или тянуть признания клещами. норрис был обезоруживающе честным, искренним до всех своих слабостей, комком эмоций, кое-как запихнутым в оранжевый болид. одна отвратительная гонка не испортит его блестящую карьеру, в этом джордж не сомневался, у него самого их было более чем навалом — не без участия ферстаппена, естественно. поводов для волнения не было.

ему нельзя было много пить; не хватало только мерзкой истории про то, как он наблевал за кресло, которая обязательно каким-нибудь чудом долетит до прессы. британская напишет, что джордж отравился ред буллом, голландская — о том, что ничего другого от него и не ждала. разной степени фальшивости поздравления тонут в грохоте отвратительной музыки. джордж, если честно, не особо любил подобный вид отдыха, но оплачивать всем виллу с бассейном тоже не собирался. когда кудрявая макушка ландо соизволила появиться на неоновом горизонте, в джордже созревали уже три негрони, четвертый — приятно холодил руку. голодный алекс ждал, пока тот напьется окончательно, чтобы заказать себе все основное меню по порядку.

джордж улыбается искренне — он всегда рад ландо. они пережили вместе слишком много дерьма, чтобы терять друг из друга из виду, когда, наконец-то, случилось что-то хорошее. теперь он официально гоняется за чемпионством, а лет десять назад просил джорджа помочь оттащить его разбитый на металлолом карт в семейные гаражи. ландо перелезает через алекса — еще одна покоренная вершина — и радостно падает на соскучившийся по сплетням диван. джордж светится; ему чертовски нравится слушать все эти комплименты, быть в центре внимания. ландо не стал бы ему врать. правда, он ожидал увидеть на чужом лице чуть больше расстроенности, но то ли бар сделал свое черное дело, то ли друг просто выкинул плохую гонку из памяти. что бы ему ни помогло — оно, кажется, работало.

ландо шутит, и джордж смеется над алексом, который чешет затылок. в конце концов, не он сегодня не доехал до финиша (в гаражах макларен надсадно вздыхали) и не приехал пятнадцатым (обычный день для уильямс).

— я старался, — подхватывает албон, — но ты как обычно недосягаем.

чтобы днфы были поводом для шуток, нужно было быть ну очень хорошими друзьями. ландо выглядит готовым к важному разговору, поэтому джордж, уставший от слишком вежливого алекса, отставляет свой стакан на стол, и смотрит норрису прямо в глаза. здесь чуть лучше слышно, чем в гуще тусовки, и не нужно орать друг другу на ухо.

— ферстаппен просто кретин, и никто ничего не может ему сделать. как долго это будет продолжаться?

он испортил ландо гонку, он и никто больше. джорджу редко удавалось без лишних ушей вылить свою неприязнь к горе-чемпиону. что бы он ни сделал, его любили даже в моторхоуме мерседес. вещи, за которые джорджа съедали в комментариях, делали макса в глазах толпы еще большим героем.

он фыркает.
— надеюсь, он попадется мне в тайном санте. подарю ему мешок успокоительных.

победа на вкус — дорогое шампанское, облегчение, проникающая до костей радость, звенящий смех и соль слёз (нет, он не плакал, просто что-то в глаз попало).  ландо кружится во всём этом — довольный, громкий и счастливый; вокруг него громкая музыка, любимые и близкие люди, друзья и даже отец остаётся. ландо не помнит, что и сколько пьёт, помимо льющегося рекой шампанского, но не беспокоиться об этом — макс (не ферстаппен) всегда рядом, чтобы присмотреть за ним. в конце концов вся вечеринка сливается в красочный калейдоскоп — пьяное подпевание любимым песням ландо, сладость коктейлей, беззаботные танцы и объятья. много, много, объятий — ландо в принципе тактильный, а пьяным становится только прилипчивее. прикосновений этим вечером так же много, как и алкоголя; ландо никак не может перестать улыбаться и смеяться, слушая, как шумит в крови адреналин — всё никак не утихнет после победы. гулкая энергия похожая на потрескивающий ток, бегущий по венам, всё никак не заканчивается и не находит выхода полностью. будто он переполнен волнением — и никак не может успокоиться. если бы тревожность могла быть позитивной, то ландо сравнил бы это ощущение именно с ней. в самом хорошем смысле, конечно. он думает, что испытывает этой ночью кайф, сравнимый только с длительным наркотрипом. ну, наверное, ландо никогда не принимает наркотики раньше. ландо смеётся, опрокидывает в себя очередной шот — морщится; кажется, если поджечь то, что ему протягивает луи, то оно действительно будет полыхать. ландо кружится в то ли в танце, то ли в чужих объятьях; перед глазами мелькают чужие радостные лица, ландо хватается за плечи под руками. он настолько пьян, что, кажется, пытается упасть — луи подхватывает, что-то говорит, чего ландо не слышит, но всё равно глупо улыбается. ландо зарывается пальцами в чужие волосы, убирая их с лица луи, чтобы лучше рассмотреть светлые глаза. со светящейся в груди радостью — звонко целует луи в лоб, получая в ответ счастливый смех и нежный взгляд. все друзья так на него смотрят, что иногда может даже раздражать, будто ему пять и он просит киндер. но прямо сейчас — ландо просто купается в обожании и любви. ночь продолжается, голова кружится от легкомыслия, ландо столько раз напоминает себе, что чемпион мира, что в какой-то момент эти слова начинают терять смысл. так что ландо просто хихикает, когда кто-то ему об этом напоминает. он рад и друзья рады, родители рады — счастье будто только удваивается, разрастается и заполняет все пустоты. ландо не помнит, когда в последнее время чувствует себя настолько легко; будто ещё немного и он воспарит к потолку. — я сраный воздушный шарик, — хихикает он, когда макс (не ферстаппен) подхватывает за плечи, не давая ему перецепиться за дурацкую ступеньку, которая ведёт на возвышение. — ты в говнище, — фыркает тот, но продолжает улыбаться. ландо остаётся один в какой-то момент — насколько можно остаться одному посреди вечеринки в твою честь. но вот, он моргает, а его вечная нянька в лице макса (не ферстаппена) теряется из виду, что бывает очень редко. ландо решает подышать свежим воздухом, поэтому пошатываясь пробирается в сторону террасы. что оказывается не так уж и просто, когда все хотят поздравить, потрепать по волосам, обнять или предложить выпить — скорость продвижения в итоге медленнее черепашьей. на полпути ландо опять снова с кем-то сталкивается — поднимая голову, видит макса. ферстаппена. улыбается так широко, что почти больно — он так рад его видеть, что обычная маска сползает прямо к ногам. — приве-е-ет, — гласные растягиваются, как и губы в улыбке, когда ландо цепляется в чужие плечи, чтобы не упасть. — ты пришел, — выдыхает еле слышно. — я так рад, что ты пришел! — хотя по чужому лицу не скажешь, что макс тоже этому рад. — я не думал, что ты придёшь, — признаётся ландо, обнимая своего... соперника? в конце концов ландо не уверен, что сам бы пришел, окажись на чужом месте. но ландо на пьедестале, вечеринка в самом разгаре, он настолько пьян, что едва ли полностью осознаёт реальность, и может обнимать макса.

— Я хочу уехать отсюда, — говорит Люсьен, смотря на то, как Кри и Бревин растеряно переглядываются.

— И куда ты хочешь податься? – хмыкает Бревин и вытирает от крови шпильку, которой закалывает свои светлые волосы.

— Шейдикрик Ран. Отстойник для убийц, нёмников и прочего сброда. Как раз для меня.

«Куда-нибудь подальше от Цветочного Двора» — остаётся невысказанным.

Бревин тогда ответила, что Рексцентрум – точно такой же отстойник для наёмников, как и Шейдикрик Ран. И, если ни там, ни тут контрактов не предвидится, то какая разница, где пухнуть с голоду. Кри только уши к голове прижала, мол, я пойду туда, куда и Люсьен. Вот и весь разговор. Ах да, был ещё один аргумент: Тётушка Мама перестала отвечать Бревин на письма, а её дом – буквально единственное место, которое ещё могло принять охотников ордена Кларет. Бевин – её сладкая, любимая девочка [исключая то, что оба брата давно мертвы], а подвал у неё – по подростковым воспоминаниям самого Люсьена – не так уж и плох.

Да. Бревин – сладкая и любимая девочка, особенно когда снимает верхнюю одежду и остаётся только в синей ткани, которой перетягивает грудь так, что едва-едва видны верхние два крыла вытатуированной под ключицами бабочки. Крупная, как и все полуголиафы, решающая любой вопрос кулаками, но, тем не менее… да.

Они договорились, что отправятся в Шейдикрик Ран хотя бы ради того, чтобы проведать Тётушку Маму. Если старуха не отвечает на письма только потому, что на что-то обиделась, то это её проблемы. Отправление – через пару дней с какой-нибудь попутной повозкой; едва ли оставшихся жалких медяков хватит на то, чтобы оплатить аренду целой повозки с двумя лошадьми только для них троих.

Где-то в это время подворачивается письмо, которое как раз сулило несколько монет в довесок к скудным запасам. Хотя Люсьен не то, чтобы жаждал снова идти в Академию.

— У тебя, Тавелль, всё равно сейчас нет контрактов. — Весс ДеРогна жмёт плечами, укрытыми дорогой тёмно-зелёной рубашкой с чёрно-узорчатыми рукавами. Люсьен вынужден согласиться. – Отдашь книгу в «Подушечном складе».

Книга – это что-то из томов, которые охотники недавно приволокли архимагу в заколоченном ящике. Люсьен сразу почувствовал это: точно такой же мерзкий холодок по спине, из-за которого чудится, будто повернёшься спиной – и книга на тебя нападёт. В буквальном смысле. Или что книга может подслушивать. Весс тогда недоверчиво покачала головой, она не ожидала, что Люсьен настолько восприимчив к магии. Да он и сам не ожидал.

— Кому отдать? Ты же говорила, что книги лучше держать под присмотром Ассамблеи.

Естественно, вторая часть вопроса остаётся без ответа. Весс ДеРогна сухо описывает Люсьену человека, который прийдёт в трактир: он должен будет сказать фразу, связанную с кануном багровой полуночи. На внешность, разумеется, обратить внимание. Тогда книгу можно будет отдать.

Люсьен забирает том, завёрнутый в несколько слоёв бархатной ткани, с плохо скрываемым отвращением на лице. Ему не нравится то, что он чувствует от этой книги.

На дорогу до трактира хотя бы дали денег и не пришлось думать, где достать рикшу. Если бы все проблемы решались по щелчку пальцев, то Люсьену не приходилось бы перебиваться из состояния «у нас есть десяток золотых – мы богаты» до состояния «сегодня у нас суп с блохами и скажите “спасибо”, что еда в принципе есть». Они заслуживали большего: и он, и Кри, и присоединившаяся к ним в ордене Бревин. Смотреть на то, как они позволяют ему вести их, и при этом отчаянно не видеть быстрого способа улучшить их положение… достаточно жалко.

В «Подушечном складе» достаточно народу: под вечер работяги предпочитают отдыхать, чтобы найти в себе хоть какие-то силы работать следующим днём. Люсьен привычно скользит взглядом по залу, думает о том, что Бревин бы отметила – «много людей, меньше шансов что кто-то за гомоном подслушает разговор». Она неплохо умеет вести переговоры, и Люсьену буквально приходилось ещё год назад добиваться, чтоб она позволяла ему самому вести дело и не натягивала вожжи контроля до предсмертного хрипа.

По крайней мере, пока за столами не видно никого, кто хотя бы близко походил бы на описание ДеРогны. Люсьен выбирает один из немногих пустующих столов, бурчит подошедшей девушке о том, что ему будет достаточно кружки эля [и совсем замечательно, если не разбавленного колодезной водой], а книгу предусмотрительно прячет рядом с собой, не рискуя выкладывать на поверхность стола.

Кри бы сейчас сказала, что надо было хотя бы Отиса с собой взять: в огромных безразмерных шмотках халфлинг похож на лохматого ребёнка, ем часто и пользуется. Вот только Люсьен даже не сказал им, куда отправляется: задачка от Весс выглядит подозрительно простенькой, и было бы неплохо как можно скорее с ней покончить.

Оправив белоснежный ворот рубахи Алваро поднял глаза к зеркалу, дабы наконец убедиться, что выглядит соответственно случаю. Но взгляд без интереса скользнувший по собственной фигуре, облаченной в черно-синий колет, переместился за правое плечо, задержавшись на слуге, склонившимся над сервировочным столиком. Старик степенно расставлял приборы, главенство средь которых занимали исходящие паром джезва и чашка с шадди. О нем никто не просил, но Эрнандо все равно его принес. Он не мыслил жизнь без шадди, как господин его не мыслил жизни без вина, и в этом они сходились редко.

И все же от внимательного взора не укрылось, что камергера занимало не то, чем заняты были его руки. Проследив за его взглядом, Алваро едва ли не с осязаемым раздражения отметил, как тот с завидным постоянством устремляется к рабочему столу. Где, сдвинутые к самому краю скромной аккуратной стопкой располагались книги учета, тогда как основное пространство занимали небрежно наброшенные друг на друга географические карты, размеченные едва успевшими высохнуть чернилами. Алваро готов был поклясться, стоило выцветшим от старости глазам различить эти бесчисленные пометки, как тонкие губы тут же сурово поджались, вытянувшись в нить безмолвного неодобрения. Будь присутствующие моложе лет на двадцать, эл синьорино непременно получил бы обстоятельную выволочку за бесцельно растраченное время.

Даже теперь, хотя ничего подобное ему, разумеется, не грозило, где-то под ребрами кольнуло чувство неприятное и неуместное, до смешного похожее на внезапно проснувшуюся совесть. Мысль об этом была столько нелепа, что вздумай он озвучить ее, никто бы ему не поверил.

— Как я выгляжу? — спросил он чуть громче, чем требовалось, отворачиваясь от зеркала.

— Безупречно, как и всегда, монсеньор, — ответил камергер. Лицо его совершенно ничего не выражало, точно не им мгновения назад владело недовольство.

— Уверен?

— Абсолютно, монсеньор, — чуть поколебавшись под тяжелым и настойчивым взглядом, Эрнандо продолжил: — Должен признать, что даже ваш отец предпочитал прибегать к помощи слуг, когда одевался.

— Когда большая часть твоей жизни проходит в военных походах, привыкаешь все делать сам.

— Со всем возможным уважением, монсеньор, осмелюсь напомнить, сейчас вы дома.

— Разрубленный змей, Эрнандо! — не выдержав, в сердцах воскликнул Алваро, сдергивая с туалетного столика платок. — Вот именно, дома! А потому прекрати ходить вокруг да около. Я по горло сыт этими учтивыми недомолвками. Говори прямо.

Камергер вытянулся в струнку и замер, сцепив руки за спиной:
— Похоже, монсеньор полагает то, что надлежит совершить сегодня, неприятной работой.

— Это так заметно? — Алваро скривился.

— К несчастью, монсеньор. И, думаю, не только мне.

Имя доры Салина повисло в воздухе непроизнесенным, но слишком очевидным, чтобы его можно было не услышать. Алва вновь поморщился, пытаясь разгадать, как именно характеризует его тот факт, что он скорее вышел бы навстречу вооруженному отряду превосходящего числом противника, нежели встретился с маркизом и его дочерью. Отягчающим обстоятельством тут выступал тот факт, что именно он, Алваро, все это и затеял. От невеселых мыслей его отвлек нарастающий шум голосов, донесшийся со двора.

— Леворукий подери, -выругался он, бросив взгляд на часы на каминной полке. — Они рано.

— Маркиз Салина известен своей пунктуальностью.

— Чу-дес-но, — процедил по слогам Алваро, направившись в дверям. — Что ж, не будем заставлять дорогих гостей ждать.

***
— Главный недостаток пистолета перед шпагой, — произнес он, принимая из ее рук разряженное оружие и передавая его предусмотрительно оказавшемуся рядом слуге, — в том, что его перезарядка требует времени. А время в бою роскошь, к тому же сбивает ритм.

Повернув голову, он приказал:
— Диего, мушкет и новый кувшин, поставь его чуть дальше...- Алваро прищурился, прикидывая расстояние. -  Вон тот пригорок, на десять часов, подойдет. Дора?

Улыбнувшись, он предложил ей руку, желая сопроводить к невысокому забору, опоясывающему сад, в котором они устроили импровизированное стрельбище.

— Вы великолепно стреляете, дора Долорес, — он шел рядом, ловя себя на том с каким непривычным  вниманием подмечает каждое ее движение и все равно продолжает чувствовать себя неуютно. Но благоразумно списывал это на счет близкого супружества, которое, как он слышал, у каждого мужчины вызывает беспокойство, как любая попытка ограничить его безусловную свободу. Разумеется дело было именно в этом, а вовсе не в излишне открытом пространстве и малом количество укрытий.

— Весь секрет стрельбы из пистолета в том, чтобы принять устойчивое положение, — продолжил деловито он, когда они остановились. -  Держите его обеими руками, не дрожите, не спешите и обязательно прицеливайтесь. Почему-то об этом забывают чаще всего. Вот с мушкетом иное дело. Сама его природа как будто подталкивает к тому, чтобы целиться.

Диего как раз подоспел с оружием. Алваро принял ружье, опустился на одно колено и упер его в забор, выверяя положение так, чтобы Долорес было удобно целиться.

— Вот так, — сказал он через пару мгновений. — Попробуете?

[indent] Запахи Клоаки, полные гнили, нечистот и разложения нельзя было ни с чем перепутать, даже если бы очень сильно захотелось. И вымыть, казалось, что тоже. Удушливое амбре, которое не вычистить, сколько ни пытайся. Узкие каменные коридоры, разделенные перегородками и хаотичными постройками из всего, что попалось под руку. Никакой систематизации, никаких попыток упорядочить окружающий хаос, только беспросветная тоска, которой тут воняло так же активно, как и застойной водой в одной из никогда не высыхающих луж.
[indent] Хоук пинает носком сапога попавшийся под обувь камень и тот влетает в просвет между двух потемневших от сырости досок, скрываясь из его вида. Мабари рядом приподнимает плоский нос, принюхиваясь и тут же шумно чихая, потрясая мелкими острыми ушами. Чувство горькой превратности и неизменности никуда не девается, влетает в него похлеще пущенной с близкого расстояния стрелы.
[indent] Это все ненадолго – чужие слова казались успокоением для самих себя, нежели для всех, оказавшихся под плотным пластом из земли и камня – это все потому, что в городе слишком много беженцев. Прошло восемь лет, беженцев стало меньше, но не оттого, что жизнь, наконец, наладилась. Кто-то, разочарованный Городом цепей, ушел на поиски лучшей жизни, все равно где обитать впроголодь, хотя бы не на головах друг друга. Кого-то скосил голод, лихорадка или кинжал разбойника за темным углом. Кто-то не пережил буйство Аришока, хотя Клоака, в отличие от Верхнего и Нижнего города, пострадала не так сильно и большинство умудрились спасти. Отчасти оттого, что косситы оказались чересчур широкими, чтобы протиснуться в этих узких затхлых углах, где нашли свое спасение горожане, до этого предпочитающие игнорировать существование самой нижней и непривлекательной части города. В любом случае народа, ютившегося среди слизи и ядовитых паров меньше не становилось, казалось, что наоборот прибавлялось.
[indent] Как и проблем в этих узких проходах.
[indent] Хоук прошел мимо толпы бедолаг, сгруппировавшихся вокруг одного хилого и чадящего смогом очага; мимо взглядов, полных тревоги и мыслями о том, что здесь делает Защитник. Они и так прекрасно знали, зачем он сюда ходит, но ощущение приближающейся вместе с ним беды не отходило от них. Возможно по этой причине здешние куда как больше желали, чтобы Гарретт их скорее не заметил, чем действительно обратил внимание. Все знали, что помощь Защитника оборачивается бедой.
[indent] Помощь здесь в любом случае просят с натягом, с опаской. Платить нечем, разве что только собственной жизнью, да и та стоит меньше, чем в Тевинтере берут за самого хилого раба. Да и от многих бед тут не поможет единичное вмешательство, не разобьет все то, что росло веками поверх, сооружая непробиваемую броню.
[indent] Они бежали сюда не думая о таких вещах. Остальные, сейчас старающиеся уйти с поля зрения Защитника, казалось, что тоже о таком особо не задумывались. Сапог опускается в разлившуюся черную лужу и с хлюпающим звуком обдает узкие стены по обе стороны очередного прохода. Ему же думается лишь то, как бы не зацепиться плечом о склизкий мох, свисающий по краям и тянущий разложением. Бодан его на порог родного дома не пустит, если тот появится изляпанным тем, что в катакомбах росло с огромным волеизъявлением.
[indent] Чем ближе была лечебница, тем менее затхлым казался воздух вокруг, плыл, разбавляясь едким запахом запаленных сушеных трав и настоек, резким привкусом железа и чем-то жженым и паленым. Коридоры уже не смыкались с угрозой тебя раздавить и окончательно погрести среди общего отчаянья и витающей за плечом смерти. Пес семенящий рядом, ощущая близость к знакомому месту, активней завилял купированным хвостом, довольно поплетясь вперед. Чувство зудящей тревоги никуда не делось, оно гудело где-то под нагрудной пластиной, заставляя морщиться, невольно подавляя в себе желание пальцами впиться в кожу, пытаясь извлечь гудящий под мышцами рой.
[indent] – Ты бы тут что ли коврик перед входом положил. – Хоук пригнулся, чтобы не поцеловаться с нависшей перекладиной прямо над входом. Судя по блестящей вмятой поверхности ровно по центру - не он был бы первым, не он последним. – Ну или занавески какие-нибудь покрасивее. А то от здешнего уюта не особо хочется выздоравливать, скорее чахнуть еще активней и побыстрее прыгнуть в гроб.
[indent] Гарретт повел затекшими плечами, в последний момент одергивая себя от мысли впечатать острие посоха в деревянный пол клиники. Неприлично это было как-то с порога портить и так скудное имущество приятеля, прекрасно помятуя, что хоть целебная магия его основной конек, от другой он тоже не отказывался. Как и говорить все то, что висело над ними и над всем городом вместе взятым. Нечто, что забивалось в каждый темный угол, показывало свои ядовитые зубы и все тяпнуть пыталось. Читалось на лицах прохожих, за плотными забралами храмовничих шлемов, прямых, словно натянутое на голову ведро, и грузными очертаниями Каземат, со всех сторон омываемым темными холодными водами.
[indent] – Скажи, что ты позвал меня, потому что благодарный вылеченный пациент оставил тебе бутылочку орлейского и ее нужно срочно устранить, дабы она не совращала других пациентов тлетворным влиянием алкоголя? – Чувство зуда в груди нарастало, игнорируемое до последнего, с шаткой надеждой, что озвученная шутка сможет впервые оказаться правдой, а не попыткой утопить все в собственных заблуждениях. Хоук был бы рад и дальше в них барахтаться, да упорно за ворот обратно тянут. Туда, где Клоака полна обездоленных и потерявших всякое желание жить. Где острые пики наточенного противостояния уже блещут в тени, словно перед огромным воинством, где обе стороны ждут лишь того, кто первый пустит стрелу. Ну или подожжет фитиль - гореть тут тоже есть чему. События с Аришоком это доказали, что даже в городе из камня и железа всегда найдется то, что вспыхнет.

[indent] новость о взрыве белмарш встречает в самый неподходящий момент: прекрасные льежские вафли уже остывали, а первый шот эспрессо кофеваркой еще не был подан, тем более - не был залит в той же пропорцией виски. утро знакомства с местной кухни после ночи знакомства с местными красавицами. бонд никуда не торопится, аккуратно разрезает вафли под смену кадров на bbc news. даже удивительно, что им позволили. бонда, впрочем, это не касается. его мысли были заняты совсем другими.
[indent] красавицы были из «rode vlam» — местная радикально настроенная ячейка националистов, неофициально спонсируемая ультраправой партией vlaams belang — планирующий в ближайшее время совершить расстрел в церкви святого павла, сбросив ответственность не то на мигрантов, ни то на валлонцев, ни то и на тех, и на других вместе взятых. изящный ход разжигания ксенофобии, позволяющий получить большее количество голосов в парламенте, как минимум, поднять вопрос об отсоединении фландрии, как максимум.
[indent] красавицы ненавидели иностранцев. особенно ненавидели англичан.
[indent] джеймс родился в берлине, да и вообще шотландец. может, поэтому обошелся всего-то парочкой ножевых, да несколько пуль прошло по касательной. ничего, с чем не справился антисептик и первая половина бутылки с виски.
[indent] у манипенни появляется новый магнитик на холодильнике, очаровательно особо уродливая шишка с крестом, символ города. у Q – очередное закатывание глаз, прототип «лигея» – кольцо с многократным зарядом звуковой волны на ультра частотах – покоится на дне Маас. для М - заголовки местной прессы о том, что знаменитый «мост ангелов» находится на временной реконструкции; отчёт о накрытии террористической ячейки будет позже, где-то между завтра и никогда. бонд стремится покинуть его кабинет раньше, чем начнут требовать чуть большую четкость, но М останавливает раньше.
[indent] бонд ждет новой миссии. марокко, быть может - часть низкоранговых боевиков оттуда, продолжая тянуть ниточку исполнителей, можно выйти и на заказчиков. даже если заказчики и вполне ясны, и в принципе являются единственной причиной, по которой ми6 влезли в локальные дрязги: спектр. вместо папки с вводными приходится весьма озадаченно смотреть на пропуск в закрытый больничный блок. нанесение участливых визитов никогда не было его сильной стороной.
[indent] – блофельд. – бонд не ведет и бровью на едкий комментарий, проходя вглубь палаты, закатывая рукава летней рубашки на три четверти. погода в Лондоне до паскудного знойная. часы – неизменная  Omega – показывают без пяти два. скоро обед. – четыре. цианистый калий в карри с курицей. выявили ещё на кухне. – невозмутимо перебивает на полуфразе. извечное желание не то оказаться правым, не то оставить за собой последнее слово. непомерное эго, как говорила покойная М. – так что да, ошибаешься.
[indent] в интонациях, которые проскальзывают  в совершенно невинном вопросе эрнста есть что-то, из-за чего хочется сломать ему нос. на вдохе взгляд джеймса становится нечитаемо-тяжелым, на выдохе – бесконечно вежливым и терпеливым. М просил проявлять благоразумие. на то, чтобы расслабить сжатую челюсть уходит немного больше времени. микродетали, которые безмерно раздражают. большее количество усилий для самоконтроля.
[indent] – давай поговорим о тебе.– джеймс небрежен, переводит тему так, как меняют путь железной дороги, одним резким рывком рычага. искренне надеется, что поездом блофельда собьет. – четыре, – ему безмерно нравится собственная правота, и он не стесняется это подчеркнуть, – покушения за довольно короткий срок. похоже, ты кому-то знатно успел насолить.
[indent] он садится на стул и вместо того, чтобы передать пакет в протянутую руку, ставит его рядом на прикроватный столик. раздражающие мелочи. весь разговор состоит из них. должен же он хоть чем-то ответить. на винограде настаивал м, традиции же. джеймс из принципа добавил апельсинов.
[indent] – ндрангета? моссад? может, друзья из сомали? – совершенно размеренное перечисление.. блофельду некуда торопиться в его бесконечном заключении, в отличии от Бонда, но давать ему удовольствие наблюдения за собственной спешкой он не собирался.   – или же ты растерял всех своих друзей. – не вопрос, утверждение. джеймс не злорадствует, просто предоставляет факт. просто он болезненный и бьет по главным уязвимостям.– и за тобой охотится спектр. имя фредерик ларго тебе о чем-нибудь говорит?
[indent] предыдущие попытки вытрясти из него хоть сколько-то полезную информацию другими агентами оказались бесполезными. джеймс не видит смысла и в этом допросе: если бы блофельд хотел что-то сказать, то давно бы начал торговаться. апельсин оказывается в его руках и подбрасывается вверх, как мячик. лекарство от скуки. а ведь мог бы уже бронировать билеты в марокко.
[indent] — ми-6 все равно на твою жизнь. - немного блефа. и все же безразличие весьма правдоподобное, потому что искреннее— это твой последний шанс начать рассказывать хоть что-то.

Когда они покидали Шэхен, на прощание Саба взяла его руки в свои. Во впадинах её иссохших ладоней кровоточили глубокие трещины. Кожа отслаивалась, ошмётками липла к его тёплым пальцам. Её пальцы Бурах скорбно стиснул покрепче — из-под чёрных ногтей брызнула зловонная ржавая сукровица. Эспе-Инун умирала.

Умирала Земля. Умирала песочная язва, поедая саму себя.

А Город, Удург... Город уже погиб.

— Вижу. Что ты упустил, вижу. Где Линия надорвалась, вижу. Не исправишь такое, яргачин, холбожо шадахагүйш, — по широкому зрачку Сабы растекалась мертвенная муть. На губах дрожали и лопались пузырьки вспененной кровавой слюны: она спешила поделиться с Бурахом последним, что видела. — Вижу так: уведёшь хатангэ в Степь. Найдёшь в сердце тьму, во тьме найдёшь самую великую жертву. Землю холодную напоишь жертвенной кровью и исполнишь то, что было тебе начертано. Исполнишь любой ценой... Да, вижу. Сниться будут страшные сны. Страшные вещи сделаешь, сам страшным человеком станешь. Только страшный человек способен невозможное совершить. Только один страшный человек и останется. Живая Земля, вечная Степь и твоя вечная боль — останутся.

— Баярлаа, Саба-Успнэ... Прости меня.

Из юрты Бурах вынес грязный потрёпанный свёрток, укутавший комья кровавой глины и старые кости. Вынес бурые мазки тавро на лбу, оставленные тающим, что восковая свеча, пальцем Сабы. Круг, три нисходящих линии — так он почувствовал. Она шепнула: «теперь тебя только Суок направит, харанхы зүрхэн». И не стало Эспе-Инун. Как не стало многих других.

Бурах вернул её туда, откуда она пришла. Высушенная, воспалённая пасть Земли раззявилась косо, будто сведённые спазмом челюсти больного разжались в последнем позыве испить воды. Тёмный зёв её был совсем маленьким, похожим на детскую могилку, но всё, чем была Эспе-Инун, легко поместилось внутри.

Земля чавкнула, сомкнувшись снова. Кровь Сабы продлила её агонию, позволив хатангэ накормить скот перед уходом. Живые травы в близости к гниющему замертво Городу на миг сберегла, а Бураха одарила стеблями сечи и бурой твири.

Уходя, они не оглядывались. Не на что было оглядываться: горизонт за спиной сплошь заволокло густым ядовитым смогом. Смог этот закручивался тёмной воронкой вокруг полого кокона Башни, изъеденного чумой изнутри. Последние очаги пожарищ догорали искрами, пляшущими во мгле у подножия — там, где когда-то лежал его Город.

Степнячки в середине процессии затянули горестную песнь. Тягостную, надрывную, напоминавшую скорее мелодичный плач. Выжившие шли на восток, и песня всё сильнее глушила грохот выстрелов, время от времени долетавший со стороны Станции, и яростные вопли шабнак-адыр, чьи предсмертные корчи расходились по земле мелкой дрожью.

Они шли, а по их следам медленно и неотвратимо ползла чёрная гниль.

***

В первую ночь ему снился аврокс.

Ладный, огромный, с лоснящейся смоляной шерстью. Он не выглядел раненым или больным, а всё-таки было с ним что-то не так. Бурах не видел под его шкурой Линий, которые должны разбегаться от сердца священного зверя, обрисовывая контуры жизни внутри его гигантского тела.

Аврокс ждал на востоке, зиял непроглядно чёрным пятном среди моря цветущих трав. Бурах шагнул вперёд — аврокс двинулся навстречу. Бурах пошёл — аврокс зашагал к нему.

А под тяжёлой поступью его всё хрустело, хрустело, хрустело...

Осколки стекла. Осколки детских костей.

Нет, то травы хрустели, осыпаясь мёртвым сухостоем под его копытами. Тысячи душ, проросших в стеблях твири, хрипло вскрикивали от ужаса, прежде чем навсегда исчезнуть в небытие. Наоборот всё должно было быть: у ног авроксов Земля оживает. Но этого зверя будто бы извратила чья-то злая воля, осквернила его, наизнанку вывернув всю сакральную суть.

Бурах остановился. Остановился аврокс. Чем ближе они были друг к другу, тем глубже некроз проникал выцветшими пятнами в саму плоть Степи. Неужели он выбрал неверный путь?

Чьи-то руки обвили его со спины. Тонкие руки, женские руки; они вложили в его ладони знакомое сердце. Всё ещё влажное и тёплое. Всё ещё слабо пульсирующее. Нара словно подтолкнула его вперёд, уткнувшись лбом ему между лопаток:

— Не бойся, Артемий. Иди. Это неизбежно, ты же знаешь, — аврокс мотнул головой, острыми рогами описав в воздухе полукруг. Обнажил на мгновение перед Бурахом самое уязвимое место на мощной кожистой шее. Нара забормотала нараспев, с придыханием, будто читала древнее заклинание: — Он тебе нужен, ты нужен ему. Покорми его. Покорми его жизнью, покорми его смертью, чтобы кровь его стала как жидкое серебро. Чтобы ни живое, ни мёртвое не смело его крови касаться. Когда прольёшь его кровь, большое сердце снова забьётся. Твоя жертва будет принята. Fata viam invenient.

Он проснулся ещё до рассвета. С запада надвигались отяжелевшие от едкого чада тучи. Ветер разнёс по небу чумной дым, и в такой близости к городу вся дождевая вода проливалась уже отравленной. Нужно было спешить — идти дальше, идти глубже в Степь.

Идти долго они не могли: среди выживших было немало детей и немало раненых. Армия хотела превратить умирающий город в последний чумной изолятор, взяв под контроль единственный путь в большой мир — железную дорогу. Людей, что пытались бежать по рельсам в обход военных, расстреливали. А судьба степняков армии Полководца была безразлична, лишь бы Столицу свою драгоценную защитить. Поэтому те, кому удалось добраться до Шэхена, оказались в безопасности. Правда, некоторые неудавшиеся беглецы представляли собой обузу для хатангэ.

Всё-таки нельзя было их бросить. Милосерднее было бы убить собственными руками, чем оставить на растерзание чуме, сжирающей всё на своём пути. Да и Бурах пускал их в основном потому, что среди прибывавших в Шэхен горожан всё надеялся увидеть... Кого-нибудь.

Лару. Стаха. Да хоть Грифа. Хоть Сабуровых бестолковых или чокнутых близнецов Стаматиных.

Не пришёл никто больше, кроме Ольгимского Младшего. Спичка, Мишка, Ласка и Тая Тычик уже были с Бурахом. Даниил Данковский... Был тоже. Где-то в хвосте процессии оказался, потому что они избегали друг друга с тех пор, как Бурах застал его с револьвером в дрожащих руках, направляющих дуло в раскрытый рот.

О судьбе остальных Бурах либо не знал ничего, либо знал дурное, либо знать не хотел.

Он поднялся с лежанки, расстеленной прямо на голой земле, и хатангэ, не сговариваясь, начали подниматься и собираться в дорогу тоже. Паршивый из Бураха вышел Старшина: Удурга не сберёг, жертву не принёс, чтобы зваться менху, знающим Линии, и болезнь не остановил. Но другого теперь у них не было.

Вслед за хатангэ проснулись и городские. Стоянка вся ожила, закипела суета. Люди собирали вещи, навьючивали быков, второпях завтракали. Ольгимский растерянно бегал от группы к группе, будто стремился успеть помочь всем и каждому. Потерял отца, потерял сестру, дом родной и семейное дело. Всё потерял, а теперь и себя самого потерять пытался.

Спичка сидел на большом мешке рядом с Нухэром, ищущим губами в поросли жухлой травы хотя бы что-нибудь стоящее, и стругал из палки рогатку. Когда Бурах глянул, молча приподняв брови, он объяснился:

— Ночью ходил в разведку и видел их. Альбиносов. Целая стая за нами идёт. Не к добру, муу ёр!

— Би хара. Вряд ли приблизятся, но с рогаткой ты хорошо придумал. Лучше держать ухо востро.

— С ними что-то тоже не так теперь. Из-за Башни.

— Из-за Башни теперь всё не так, шүү дээ.

Спичка кивнул и с мрачной сосредоточенностью продолжил работу. На востоке занимался тусклый туманный рассвет.

***

Вечером того же дня Бураху не спалось.

Пройти удалось не такое уж большое расстояние. Тучи их не нагнали, но двигались они непростительно медленно.

В пути кто-то умер. Пожилая женщина, фабричная. Бурах предал её тело Земле и неподалёку нашёл мелкий, сухонький, еле живой савьюр. Ещё через пару часов в огне септической лихорадки сгорел ребёнок. Бурах предал его тело Земле, и вскоре они вышли к тонкому ручейку, вода в котором оказалась достаточно чистой, чтобы напиться и наполнить бурдюки. Пришлось сделать привал, чтобы выжать из источника всё, что можно, пока он не иссох.

Перед заходом солнца Бурах обошёл лагерь, проверяя состояние тех, чьи раны зашил в Шэхене. Данковского нигде не было видно, отчего в животе всё скреблась тупым лезвием злость. Мог бы тоже... Быть рядом. Поухаживать за пострадавшими. Зачем вообще согласился с Бурахом уйти? Что помешало из чистого упрямства выбрать казнь от рук Всемогущих Властей или закончить начатое руками собственными?

Трусость? Бурах не был в этом уверен. Данковский всерьёз собирался стреляться. Может, пребывал в липкой дымке морфийного бреда, потому что бормотал что-то про «зеркальную комнату», когда Бурах его прервал, но намерение его было твёрдым.

А сам он? Зачем змея этого за собой позвал? Да Бурах его всем сердцем, всем нутром своим возненавидеть должен был. За то, что Хану голову задурил. За то, что не попытался помочь даже, когда заболел Ноткин, а ведь Бурах всё делал, о чём Данковский просил. За то, что Башне проклятой позволил себя очаровать, красивую безделушку водрузил на алтарь, поставив превыше человеческих жизней и врачебного долга.

Не получалось. Не получалось у Бураха его ненавидеть. Злиться получалось, ненавидеть — нет. Жалеть получалось, а для Данковского это, наверное, было наказанием хуже ненависти. Хрупкая столичная гордость аж трещинами вся изошлась.

Бурах нашёл его ближе к ночи, случайно. Отправился к кругу каменных останцев на краю лагеря в поисках трав, а обнаружил Данковского, сидящего на одном из камней рядом с зажжённой керосиновой лампой и сброшенным, будто потускневшая старая кожа, змеиным плащом.

У его ног стоял распахнутый саквояж. Рукав рубашки был закатан выше локтя, закреплён тугим жгутом. На белом лице в неровном свете лампы блестели капельки пота, рука, сжимающая шприц, вся тряслась. Игла царапнула кожу не в том месте — явно не в первый раз, и одновременно с этим Данковский чертыхнулся, только сейчас заметив, что не один.

Перед его гневным взглядом Бурах какое-то время просто стоял, не произнося ни слова. Со стороны лагеря доносился размеренный гул голосов и звуки людской вечерней рутины, из Степи — шелест ветра и редкий стрёкот бегущих от Города ночных насекомых. А они молчали, с упрямым вызовом глядя друг другу в глаза.

В конце концов, Бурах опустился на землю перед ним. Взял в одну руку шприц, легко вырвав его из ослабших пальцев, в другую — предплечье, усеянное пятнами синяков и следами давних уколов. Толку не было никакого в том, чтобы его увещевать, что-то ему выговаривать. В лагере находились и те, кому морфий нужнее, но Данковский и так отдал часть личных запасов, когда только явился в Шэхен. Помогал тогда тоже. Не одному человеку жизнь спас.

Глянув на него исподлобья, Бурах шумно вытолкнул носом воздух, будто от злости своей отфыркнулся, как от воды. Натянул большим пальцем бумажную кожу, всмотрелся внимательно в сеть тонких вен, змеящихся под синюшными гематомами. Увидел нужную совершенно отчётливо и твёрдым движением ввёл иглу.

Вытащил он её раньше, чем закончился морфий в шприце: Данковский столько набрал, что с его весом можно было уснуть и не проснуться. Недовольный, он дёрнулся, видя, что Бурах собрался убрать шприц обратно в чехол; пришлось крепче стиснуть его руку, удерживая на месте. Голос прорезался какой-то тяжёлой, едва знакомой самому Бураху хрипотцой:

— Нет. Ты забываешься, мога. Шинии заяанай судалые гартаа барижа байнаб. Теперь мне решать, когда ты умрёшь.

Это было единственным условием, которое Бурах поставил, впустив змея в Шэхен. Если Данковский желал умереть на своих условиях — мог проваливать на все четыре стороны. В ночной Степи смерть себя ждать не заставила бы. Тем более теперь, когда её тлетворное дыхание всё ощутимей холодило спину.

[indent] с того самого мгновения, как пришёл в себя в подвале, в цепях, маханон чувствует себя напуганным. потерянным. и очень, очень одиноким. они все зовут его инквизитором, лидером, вестником андрасте. почему-то идут за ним. а он чувствует себя глупым маленьким ребёнком, который провалил очередное испытание и разочаровал дядю и отца.

[indent] он чувствует себя неуютно и чуждо на вершине этого пьедестала. почти не спит по ночам. а днём совершенно не знает, как себя со всеми вести. кассандра его откровенно пугает. от каллена исходит холод и недоверие. лелиана кажется неразрешимой загадкой. маханон ходит хвостиком за леди жозефиной, во всём полагаясь на её мудрость и теплоту. они все назвали его героем, но только она приняла нескладного остроухого подростка и поделилась знаниями.

[indent] честное слово, эта инквизиция держится на ней и ней одной.

[indent] сам маханон бы не справился. слишком нелепый, ершистый, не знающий манер — трудно представить кандидатуру, хуже на эту роль подходящую, чем он сам. он здесь настолько чужой, что до сих пор спит не в комнате, а на балконе. стены слишком сильно давят на плечи.

[indent] он не знает, как правильно, но понимает, что не имеет права на ошибку, путаясь в клубках всевозможных придворных интриг, и силится помочь всем, кому только возможно. поэтому даже не сомневается, что они смогут что-нибудь сделать, когда приходит письмо от дяди, полностью полагаясь на леди жозефину. она всегда знает, что делать. всегда знает, как.

[indent] но спустя два месяца приходит ещё одно письмо, и голос дяди горько и печально звучит у маханона в голове, пока глаза пробегают по строчкам.

[indent] помощь ещё не пришла? что-то случилось по пути?

[indent] он спускается из башни и входит лишь после стука и дозволения леди жозефины. кое-каким манерам она уже успела его обучить.

[indent] — леди жозефина, — он показывает ей письмо, смущённо глядя в столешницу, — дядя пишет, что так и не получил помощи. можем ли мы узнать, что случилось и почему она ещё не дошла?

[indent] с того самого мгновения, как пришёл в себя в подвале, в цепях, маханон чувствует себя напуганным. потерянным. и очень, очень одиноким. они все зовут его инквизитором, лидером, вестником андрасте. почему-то идут за ним. а он чувствует себя глупым маленьким ребёнком, который провалил очередное испытание и разочаровал дядю и отца.

[indent] он чувствует себя неуютно и чуждо на вершине этого пьедестала. почти не спит по ночам. а днём совершенно не знает, как себя со всеми вести. кассандра его откровенно пугает. от каллена исходит холод и недоверие. лелиана кажется неразрешимой загадкой. маханон ходит хвостиком за леди жозефиной, во всём полагаясь на её мудрость и теплоту. они все назвали его героем, но только она приняла нескладного остроухого подростка и поделилась знаниями.

[indent] честное слово, эта инквизиция держится на ней и ней одной.

[indent] сам маханон бы не справился. слишком нелепый, ершистый, не знающий манер — трудно представить кандидатуру, хуже на эту роль подходящую, чем он сам. он здесь настолько чужой, что до сих пор спит не в комнате, а на балконе. стены слишком сильно давят на плечи.

[indent] он не знает, как правильно, но понимает, что не имеет права на ошибку, путаясь в клубках всевозможных придворных интриг, и силится помочь всем, кому только возможно. поэтому даже не сомневается, что они смогут что-нибудь сделать, когда приходит письмо от дяди, полностью полагаясь на леди жозефину. она всегда знает, что делать. всегда знает, как.

[indent] но спустя два месяца приходит ещё одно письмо, и голос дяди горько и печально звучит у маханона в голове, пока глаза пробегают по строчкам.

[indent] помощь ещё не пришла? что-то случилось по пути?

[indent] он спускается из башни и входит лишь после стука и дозволения леди жозефины. кое-каким манерам она уже успела его обучить.

[indent] — леди жозефина, — он показывает ей письмо, смущённо глядя в столешницу, — дядя пишет, что так и не получил помощи. можем ли мы узнать, что случилось и почему она ещё не дошла?