фальшь — в изгибах губ, в бледных переливах на цветном стекле, в бликах на его дорогих часах.

фальшь — в коротком кивке, в тихом смешке, в едва незаметном взмахе ладонью.

фальшь — на дне бокала, среди разложенных на столе карт, внутри каждого из них.

ничего личного — лишь очередная игра.

они действуют осторожно — через лимпы и коллы, ни одного рискованного шага, но отдел развития маркетинга не привык так играть — в агрессивной манере, с белозубыми, разинутыми ртами, они повышают ставку в третий раз в префлопе, в итоге — выигрыш — за счет давления и омерзительной самоуверенности.

в этот раз — все закончится иначе.

— завтра, — голос глухим ударом фишки о кожаную обивку, — мы сможем сделать ход.

взгляд — на чужом лице — и з у ч а е т, ловит каждое движение оставшихся мышц. он откидывается на спинку кресла — полсекунды режущего скрипа, — клонит голову влево, подпирая ладонью щеку, и улыбается — криво и устало.

доверие — ровно настолько, насколько ему выгодно; иначе — проигрыш, безвозвратная утрата фишек и влияния, а после — падение — понижение ранга, p40, p25, ниже и ниже, до тех пор, пока пир-пойнт не останется лишь нервным воспоминанием.

но это — условное правило.

ради успешной охоты на оленя можно рискнуть всем.

— встреча начнется в отеле “lassata” через 19 системных часов. 20 минут — сбор гостей, 10 минут — приветственная речь, 5 минут — презентация отдела развития маркетинга, а после — наш ход...

его слова обрываются в мгновение, когда дверь распахивается и комната заполняется звоном стекла, безвкусной музыкой, тошнотворно-лживым смехом и невнятными возгласами. авантюрин слегка хмурится и наблюдает, как официант — прилежно извинившийся за вторжение — проходит в комнату, ставит серебристый поднос с напитками на столе и исчезает в безумных потоках по ту сторону.

несколько системных минут он выжидает, после чего тянется к бокалу и коротко спрашивает:

— есть вопросы, господин бутхилл?

отсветы янтаря — от тусклых ламп на отделанных темным деревом стенах — на мутной поверхности белого вина; легкий наклон — и блики нервно подрагивают, напоминая — в ослепительном свете огней олень встретит свою судьбу.

Янтарные отсветы — скользят, текут, отражаются — в окнах высотных зданий, на стеклянных поверхностях столов около заведений, на цветастых билбордах; выглядят броско и дорого, но они пусты — маркетинговый ход, образ с навязчивым требованием “купи”. Безликое скопление повинуется — добровольно отдает остатки своей мнимой свободы, говоря “спасибо”.

Пир-Пойнт умеет себя продавать — создавать иллюзию желаемого и запрашивать за это высокую цену.

Как и Пенакония.

Переливы янтаря на его часах стоимостью больше человеческой жизни сменяются на пурпурный всплеск — лживое и чужое — с терпким, душным привкусом трещин на игральных фишках.

Ее нет — ни в беглых упоминаниях, ни в бесчисленных партиях за игровым столом.

Ее нет — и он почти верит в это.

Ее нет — до тех пор, пока взгляд не цепляется за смутно знакомый силуэт.

Вглядывается — не верит — лихорадочные кошмары под утро проступают осколками на поверхности авантюрина.

Тошнота в горле — д а в и т; но он привычно скрывается за маской и играет роль — улыбается криво и устало, слегка клонит голову набок и облокачивается на парапет, подпирая ладонью щеку.

С языка почти срывается ложно-медовое “господин Воскресенье”.

Дня, когда они встретятся вновь, не должно было быть. Пенакония была и остается лишь проектом — душным, нервным, местами — омерзительно личным, но все же проектом. Завершенное дело закрывается навсегда — подписанные документы, проставленные печати, приторные улыбки, отсутствие зрительного контакта, лишь пара бессмысленных фраз и быстрое прощание. После — оценка работы, выплата премий, повышение или понижение [ или что-то хуже ] — и сделка забывается до неловкого разговора во время дружеской игры в покер с коллегами из других отделов, которые в диком порыве ненасытности готовы использовать любую незначительную деталь ради поглощения своего ближнего. Единственная святая вещь для них — собственное благосостояние, а руководители [ и особенно — Освальдо ], метящие в правление, готовы заплатить любую цену за возможность утопить чужой отдел.

В конечном итоге никто из отдела стратегических инвестиций — исключая разве что мягкосердечную Топаз — не пересекается с участниками предыдущих проектов, в особенности — с помехами, возникавшими во время работы.

Он помнит его — в ровном, приглушенном свете, скользящим теплотой по ткани, идеально выточенная фигура с выверенными движениями, нежной, но ненастоящей улыбкой, и давящим взглядом сине-золотых глаз.

В то мгновение Воскресенье казался одновременно и благогодетелем с изящными жестами и мягким голосом, и палачом, замахивающимся топором [ и то, и другое — ложь ].

Господин Воскресенье словно проникает под кожу — слова пробираются в ткани, копошатся внутри и грызут вены. Ничего, кроме отвратительного ощущения, что кое-кто заходит слишком далеко.

В их встречах искренность давилась собственной кровью — лживые реплики и недосказанности сжимали ее горло, лишая возможности сделать хотя бы вдох, и рассекали ее глотку острым лезвием.

Ничего приторного.

Оппоненты за игорным столом такие же — хищно-невыносимые, но всегда — неумелые и неловкие.

Даже паразиты из отдела развития маркетинга — во время раздач они всегда сидят напротив, следят неотрывно, изучают — и пытаются рассекать скальпелем в отчаянной попытке прочесть следующий ход.

У них никогда ничего не выходит — после очередной раздачи они остаются ни с чем.

Их легко держать на расстоянии вытянутой руки, не подпускать близко [ настолько близко, что становится н е в ы н о с и м о ].

Но господин Воскресенье оставляет неприятное, преследующее ощущение, что собственные мысли сжимают пальцами твою шею, лишая возможности сделать хотя бы вдох.

Пенакония стала болезненным сном, оставшимся нервными отзвуками в его памяти.

Неприязни нет — его отношение к Воскресенью было не личным, а лишь рабочим-профессиональным. Но он переступил определенную грань, коснувшись того, чего ему не следовало касаться.

В их последнюю встречу все было немного иначе. Господин Воскресенье — сломленный, трагедийный герой, упавшая птица с обрезанными крыльями — не летает, барахтается на земле, до тех пор, пока не будет съедена хищниками.

Он выживает — и на вопросительный взгляд Авантюрина Яшма лишь улыбается — немного криво и ядовито. Она всегда дает лишь столько информации, сколько захочет, — и почти всегда этого мало, катастрофически мало. Не называет цену — лишь ловко поправляет волосы и уходит, оставляя с ощущением очередной махинации.

В момент, когда в новой игре появляется третье лицо — очередной трагедийный, отчаявшийся герой? смешно, — Авантюрин спускается по лестнице быстрым шагом и преодолевает незначительное расстояние.

— Если у вас какие-то вопросы к моему другу, — он небрежно бросает под чужие ноги пачку купюр, — то надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы они отпали?

Это — очередная игра.

И сейчас Авантюрин берет верх.

Он видит — смесь испуга и непонимания, нерешительность в дрожи тела — отсветы янтаря даже в этом лезвии.

Пир-Пойнт всегда забирает, но не дает ничего взамен.

Как и Пенакония.

Очередная пачка кредитов падает под ноги нападавшего — и лезвие ударяется об гладкий бетон, — судорожное падение и явная жадность.

Его взгляд останавливается на Воскресенье — легкая снисходительная улыбка и озорной прищур.

В этой ситуации — своя прелесть.

— Господин Воскресенье, — имитирует прежний сладкий тон, но чувствует, что насмешливость въедается, — или мне стоит называть вас как-то иначе?

Безвкусность и потрепанность внешнего вида — очевидна, но он ничего не говорит — лишь изучает взглядом и продумывает.

— Никогда не думал, что мы встретимся при таких обстоятельствах... уделите мне немного вашего времени? Или у вас назначена встреча?

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда взгляд выцепляет в отражении шрам от .38spc — неровный, стягивающий кожу ближе к ключице. Отверстие на входе всегда меньше чем на выходе, но пуля застряла в кости, и потому пришлось вытаскивать её самостоятельно, забрызгивая дорогущую раковину кровью; с тех пор шрам видно столь отчётливо, словно не прошло несколько лет.

Ненужные мысли приходят каждый раз, когда доносчики приносят вести и бережно передают администраторам, а администраторы — хосту. Их голоса — шёпот сквозь зубы, пахнущий жареными кальмарами и дешёвым якчу. Поверенные люди больше не доставляют точных данных. Некому доставлять. Пак Ён-Гиль мёртв, а правильный младший брат стал ещё более подозрительным к внезапным новым знакомствам. Жаль. Нужны новые методы и новые способы, чтобы всё заработало как прежде.

Ненужные мысли — это маленький чёрный конверт, перевязанный тонкой розовой лентой, а внутри — визитка с адресом. 24-11 Морэна-ро 20-гиль, Содэмунгу. Рядом с парком, где листья гниют под скамейками, а старики пытаются заниматься тайцзи. Тот же район, где и постоянная регистрация.

Таких квартир полно в Сеуле. Стены, обклеенные объявлениями о доставке еды и помощи в списании долгов. Скрипящие лифты. В один день тебе там предложат поиграть в детские игры и заработать миллиарды, а в другой день — дверь откроет истеричная соседка с тушью, размазанной до висков, и вызовёт полицию за попытку проникновения в частную жизнь. И, скорее всего, это действительно будет всего-навсего уставшая женщина, которой плевать на всё, что ты попытаешься ей доказать. Плевать на то кто ты и что ты.

Один остров — не конец Игры. Это лишь значит, что южнокорейский сезон приостановлен на неопределённый срок до восстановления комплекса где-нибудь в другом месте. А VIPы пока развлекаются в Штатах. Или в Сингапуре. Или ещё где-то. У них весь мир под наманикюренным ногтем.

Дверь распахивается.

Гость замирает на пороге потревоженным оленем. Как и в прошлый раз. И в позапрошлый. Ин-Хо в этот раз не в рабочем пальто и лицо не прячет; склоняет голову чуть ближе к плечу, когда замечает тусклый блеск металла в руках Чжун-Хо — справедливо. Как справедливо и то, что на соседнем здании, том, что ближе к парку, сидят парочка снайперов и держат под прицелом просматриваемое окно. В этот раз — смерть три к пяти. В двух камерах — холостые патроны, ещё в трёх — боевые. Если, конечно, брат всё ещё следует правилам полиции.

Как там? Сначала — предупредительный холостым, и три раза предложить вооружённому преступнику сложить оружие. Затем — ещё один предупредительный, уже опуская руку немного ниже, и ещё одно предложение сложить оружие. И только потом — огонь по ногам.

Всё это как будто бы из другой жизни.

— Чжун-Хо.

Достаточно мягко, но не настолько, чтобы поверить в счастливое семейное воссоединение спустя столько лет.

Снайперы знают свою работу, как знают и то, что не имеют права стрелять, пока Фронтмен непосредственно не прикажет. Последующую тишину в комнате прерывает разве что поскрипывание старых полов под ногами, стоит переступить на полшага левее, да разгорающийся скандал соседей через стенку. Им — хоть стреляй. Не заметят.

— Мне казалось, мы поставили точку, обменявшись взаимными любезностями. — Голос звучит неестественно громко, пока Чжун-Хо смотрит на него так, словно не может решить, насколько гармонично будут смотреться растёкшиеся по стене мозги пополам с осколками черепной кости. — Но, вероятно, это была запятая.

Мидей оказывается удивительно хорошим слушателем — или, возможно, просто терпеливым спутником. Но Фаенон всё равно чувствует, что за суровой невозмутимостью золотого взгляда прячется тихий, но подлинный интерес. Он замечает, как тот принимает угощение — без колебаний, почти с лёгкой охотой — и это вдохновляет его задержаться на рынке подольше. Фаенон водит Мидея от одного прилавка к другому, представляя его торговцам — с улыбкой, с гордостью, будто открывает для них не просто союзника, а дорогого друга.

Конечно, узнавая в его спутнике царя Кремноса, местные реагируют неоднозначно — кто с почтительным молчанием, кто с тревожным косым взглядом. Но Фаенон верит, что со временем это переменится.

— А это гирос, попробуй, — как только лавочник протягивает завернутое в питу мясо с соусом и картофелем, Фаенон протягивает кулек Мидею, с предвкушением наблюдая за тем, как он делает первый укус.

— После тренировки — лучшее, что можно придумать. Особенно, если его готовит Гелидор, — добавляет Фаенон с оттенком шутливого превосходства, хотя скорее от этой похвалы пухнет довольство своей стряпней лавочника за его спиной.

Он ведёт его дальше — мимо лавок с тканями и специями, мимо бочек с солёной рыбой, к антикварной лавке Сокровища времен, но Теодороса, увы, нет на месте — лавка заперта, а дверях колышется красноречивая записка. Фаенон разочарован — хотя и ненадолго. Он уводит Мидея подальше, добывает им по дороге еще дымящиеся коулоури у пекарной и продолжает рассказ о Теодоросе и его замечательных антикварных находках — выходит куда более лично, как если бы он доверял Мидею, зная его уж точно больше, чем пару недель.

— Знаешь, наверное, именно он первым по-настоящему заметил меня, — говорит он, кроша хлеб в пальцах. — Дал мне работу, когда я только добрался до Охемы. Тогда всё казалось чужим.

Он ненадолго замолкает, словно пытаясь услышать, не слишком ли много говорит. Не утомляет ли. Но, глянув на Мидея, не замечает ни раздражения, ни скуки. И всё же — пора передохнуть от этой насыщенной прогулки.

— Пойдём. Покажу тебе одно место, — бросает он, весело ускоряя шаг, и вскоре они уже сворачивают к неприметной лестнице у перекрёстка. Пара пролетов выводят прямо на крыши Мраморной ярмарки, которые уже давно смирились, что стали еще одной прогулочной дорогой для охемцев, обросшись деревянными мостиками и приглашающими развалиться на них покрывалами. Пока внизу шумят торговцы, спорят горожане и поют менестрели, здесь наверху — только ветер да небо. Они обходят пару влюблённых, тихо переговаривающихся в тени навеса, и компанию подростков, греющихся на солнце, которым праздно нет дела до них.

— Осторожно. Черепица тут местами хрупкая, — предупреждает он, вспоминая пару случаев, когда уверенность стоила ему падения.

Фаенон ведет Мидея к не самому простому месту, но зато всегда уединенному. Именно у покатой, переходящей в ровную вершину колонны возвышенности, он наконец останавливается и завороженно, как в первый раз оглядывает тянущиеся к небу пики Охемы. Сквозь небесную дымку величественно возвышается Предрассветная вершина, а за ней сам Кефал, держащий на себе сияющий Мехагелиос — если подумать, то Фаенон до сих пор не может до конца осознать, что из далекой Элизии Эйдес он добрался до того самого места, где может собственными глазами видеть титана и свет, что дает надежду всему Амфореусу. Думает ли так же Мидей?

Он оборачивается, и в улыбке его — всё то же: лёгкость, неунывающая и неприступная тяжестям.

— Как тебе?

Происходит что-то вроде ритуального обмена улыбками нильских аллигаторов. Его лисья лыба с намеком на томность и латентной (ли?) хищностью. Ее передразнивающая улыбка с прищуром и кривляниями. Пока мистер Шипсон что-то понуро блеет с корзиной в руках и следует на выход: на заднем фоне та самая сцена гляделок из старых вестернов.

- Я бы с удовольствием, но после семи в шаурмечную дальше по улице собиралась. Хотя может быть ты и там работаешь? Уже не знаю где тебя встречу. Вчера притон, сегодня стрика, завтра я сяду в гинекологическое кресло а ты у меня спрашиваешь живу ли я половой жизнью?

Джуди всматривается в это лицо. Острое, хищное и корыстное. Готова поклясться, что если приведет лиса за шкирку в обезьянник - на него точно что-то найдется, ведь банально написано же все на лице. Преступник есть просто к нему еще не подобрали дело. Боже, уже думает как прожженный коп в конце месяца, которому для отчета надо показать как растет раскрываемость на участке. Чем больше он уворачивается, чем больше ускользает меж пальцев - тем больше ее азарт поймать его. Любыми методами. Это уже дело чести и принципа. Хотя скорее последнего - не может же он делать из нее дуру вечно?

[ парой дней ранее ]
Как их сейчас правильно называть? Притоны? Бордели? Публичные дома? Они слишком давно укоренились за вывесками “мужской клуб”, “массажный салон”, “кабаре” и прочее. Джуди никогда не видела, что происходит за этими неоновыми вывесками. Ожидала запаха спермы, спиртного, пота, перегара, липких скрепучих полов под ногами, ободранных обоев на стенах. На удивление внутри… просто стены с бюджетным ремонтом? Стены повидавшие слишком много денежно-телесных тразакций. Женщин и мужчин. Плоть и кровь. Наверное в обычных обстоятельствах в этих стенах смеются, флиртуют, трахаются и пьют дешевое шампанское или крепкий стаут-портер. Что-то вроде хорошего времяпровождение в этом городе гадюшнике.
Но не сегодня и не сейчас.
Сейчас они все - клиенты и работники-  полуголые, испуганные, на ходу прикрываясь выскакивают в коридор ища быстрые способы сбежать. Джуди пока не уверена если причина их быстрых сборов - ее собственное появление со сверкающим значком на груди. Или все-таки отборный трехэтажный мат, женские крики и звуки борьбы этажом выше. Но сегодня явно день не задался.
Джуди прерывисто дышит. Адреналин скачет. Губы кусаются. Это был порыв на инстинктах - прибежать на крик. Быть участной, быть вовлеченной и неравнодушной. Защищать и охранять, мать его.
Но оказавшись внутри - просто не знает что делать. Этот хаос и суматоха сбивают с ног. В фильмах люди в форме постоянно кричат “всем не двигаться, лечь на пол”, но с реальностью это ничего общего не имеет. Это не облава, это не операция. Это просто сельская зайчишка переехала из своего задрищенска в большой город и кидается в любую неприятность без вызова и направления из диспетчерской.
Джуди чувствует как ее отпихивают вправо-влево, задевают плечами, толкают чтоб дала пройти. Впервые в жизни ощущает себя перегруженной, обезоруженный и абсолютно бесполезной. Она просто идет на крики где-то этажом выше, с клеящимся сердцем поднимается по лестнице. Ступенька, еще ступенька. Звуки борьбы и злое “я тебе покажу, шалава” через зубы все ближе и ближе. А у Джуди все еще нет плана, у нее есть только значок на груди, в магию которого верить все сложнее и сложнее с каждой секундой. А что если этот артефакт от больших, злобных, пьяных и абьюзивных мизогинников - не больше иконка на лобовом у уличного гонщика? Что тогда?
Родители всегда говорили, что мне не место в полиции.
Шаг. 140 где-то за ребрами. Шум в ушах. Шокер в ладонях.
Когда собрав последнюю решимость в кулак офицер Хоппс делает шаг в комнату, чья-то уверенная рука отталкивает обратно в коридор. И обещает что сейчас все будет хорошо.

Она так и стоит. Втягивает носом спертый, сырой запах томящийся в барабанах стиралок, словно пытается еще унюхать чего неочевидного. И ждет. Чего-то. Какого-то знака сверху. Или снизу или по диагонали, не важно. Но не просто так ведь они пересекаются - вселенная должна дать какую-то зацепку.
За стеклянной дверью мистер Шипсон, вкопанный в землю с корзиной в руках так и стоит. Смотрит как медленно и поочередно по улице зажигаются тусклые фонари и наконец срывается. Корзина падает из рук, за ней и сам Шипсон на колени. Его душераздирающего, блеющего плача почти не слышно через стекло. Только отрывками прерывисто на самой высокой ноте завывания можно разобрать “Фризи, прости” и “только не забирай детей”. Зато прекрасно видно как трясутся плечи.

- Жена-тиран - горе в семье. Подумать только, из-за каких-то шмоток, ц-ц. Как там говорится? Хорошее дело браком не назовут, да?

И вот они лыбятся. Зеркалят друг друга. У него конечно получается лучше, естественно: весь этот маскарад у него в крови. Она, где-то головой ниже пытается без слов, но со слышными матами донести что “я знаю, что ты в чем-то замешан просто пока не могу этого доказать”. И видимо сегодня снова не докажет. Вселенная не дает знаков ни с какого угла и не под каким ракурсом. Ну ладно. Ладно. Два ноль, так и быть.

- Чтож. Эти семейные драмы отбили все желание воспользоваться услугами вашей прачечной. Можешь не провожать, выход найду сама. 
- НИК! НИК, МАТЬ ТВОЮ, ИДИ СЮДА. ТУТ ПИЗДЕЦ.

Джуди разворачивается на пятках мгновенно, даже еще не успев убрать ладонь с двери. По началу даже кажется, что слышит голос только она сама, пока Ник так и стоит на своем месте демонстрируя миру лисий оскал и наигранную непринужденность. Хотя теперь она выглядит куда более форсированной и натужной. Зато улыбка Джуди становится максимально искренней, с ямочками расцветающими на щеках и горящими глазами. Ник, значит? Это не тебя сейчас зовут? Не узнаешь свое имя?

- НИК, Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ЧТО МЕДОЕД С ДЕНЬГАМИ ИЛИ БЕЗ - ЭТО НЕ КЛИЕНТ! ОН СЕЙЧАС ТУТ ВСЕ РАЗНЕСЕТ. ОН ВООБЩЕ ОТМОРОЖЕННЫЙ. МЫ ЭТИ АВТОМАТЫ НАСТРАИВАЛИ МЕСЯЦ НЕ ДЛЯ ТОГО ЧТОБ-... опа, а это кто? Твоя краля?

Краля. Блядь. Краля. Да кто еще так говорит? (так точно зря в корень)
Финник останавливается в дверях ведущих в техническое помещение и его улыбка пытается быть такой же озорной и очаровательной как и у Ника минутой ранее, но теперь они оба просто похожи на маски трагедии и комедии. А офицер Джуди Хоппс сияет как подсвечник на хануку.

- Вижу у вас проблемы, мальчики, нужна помощь?

Ага, помощь в перенастройке стиральных автоматов конечно же.
И это, естественно, не вопрос. Это предупреждение о последующих действиях.
Я - офицер Джуди Хоппс. Я помогать.
За дверью в помещение которое явно не техническое (было бы уж наивно в такое верить), слышаться звуки погрома и многообещающее “Я вас всех уебков тут положу, верните мне деньги, я вас сожгу, сукины вы дети”.

- Я слышу угрозы расправы и поджога, а этого достаточно чтоб впустить офицера полиции. Предлагаю пропустить пока я не доложила в участок и не вызвала подкрепление. Да-да, я конечно же как и вы уверена, что все это просто недоразумение и вы все это уладите, что клиент просто постирал кашемир в температуре 40, но пока…

Но пока она на ходу стягивает худи через голову и в такую легкую заячью припрыжку протискивается в дверь, которую Финик защищает недостаточно яростно. Впрочем у Финника и не было шансов. Это же у кроликов в крови - пробираться в любые, самые труднодоступные норы.

- Офицер полиции, Джуди Хоппс. Что у вас тут происходит?... Что… Это… это то о чем я думаю?

Господи, хоть бы было то о чем думает. Хотьбыхотьбыхотьбы. Джуди может быть и не играет в азартные игры, но сейчас абсолютно точно выбила три семерки.

Вопрос — как контрольный в голову, проверка — есть ли там ещё хоть что-нибудь живое, способное чувствовать, или же ничего не осталось, кроме жёсткого следования самолично установленным правилам. Играми можно манипулировать: человеческое стадо легко меняет направление, стоит указать ему дорожку, и именно поэтому соревнования неизменно продолжаются, даже если среди 456 человек находится хотя бы сотня, кто не желает продолжать.

Ин-хо не хочет манипулировать собственным братом только затем, чтобы доказать свою правоту.

Он молча следить за тем, как Чжун-хо выходит на пятно света. Чжун-хо не может знать, что снайперы уже складывают свои винтовки в чехлы и покидают позиции по сигналу от своего Лидера, но эта показательная жертвенность неприятно отдаётся в груди. Мол, «смотри, я доверяю тебе жизнь, а ты можешь довериться мне?».

Один раз они уже стреляли друг в друга. Там, на обрыве. Чжун-хо стрелял потому что не знал, что на маской Ведущего находится Ин-хо; Ин-хо же стрелял, потому что ему нужно было создать видимость соблюдения правил для собственных подчинённых. "Те, кто не с нами — против нас". Всё просто. Ин-хо выстрелил, а затем уже попросил капитана Пака отрядить лодку на поиски упавшего тела. Выловить, спасти. Пулевое рядом с ключицей — не смертельно, но достаточно серьёзно, чтобы немедленно доставить в больницу.

Нет смысла врать, потому что Чжун-хо считает по микро-реакциям, так хорошо выученным за многие годы.

Выстрелил бы?

— Всё бы зависело от действий твоего подкрепления. Я бы не стал стрелять в тебя намеренно, но, возможно, мне бы пришлось.

И это такая же правда, как и то, что Ин-хо не достал револьвер даже тогда, когда увидел оружие в руках в зашедшего в комнату Чжун-хо. А мог бы, всего лишь заведи руку под пиджак и вытащи.

— От моей смерти ничего не изменится, — говорит Ин-хо и думает о том, что разговор повторяется. Он уже говорил те же самые слова, но не брату. А Ки-хуну. — Моё место займёт другой. Поэтому ты до сих пор не убил меня.

Будь это полугодом ранее, место занял бы человек, носивший звание Офицера. Северокореец, глушащий нервозность в алкоголе торговец органами, он варился во внутренней кухне Игр достаточно, чтобы добраться до руководящей должности. Однако, он мёртв благодаря Одиннадцатой. Ин-хо не знает наверняка, но предполагает это, учитывая, что Офицер не появился во время эвакуации, его рация продолжала молчать, а ещё он лучше подбирал игроков будучи когда-то вербовщиком, чем нанимал персонал впоследствии.

Ин-хо не думал, что будет настолько больно. Он оттягивал неминуемый разговор на как можно более неопределённый срок, чтобы, может быть, собраться с мыслями, продумать позицию, доводы, аргументы. Ни черта он не продумал. Всё равно больно.

И может сколько угодно болеть, но, как показала практика, примешивание эмоций делает только хуже.

Кровь, наполняющая лёгкие, это почти что незабываемые ощущения в самом худшем их проявлении. Невозможно дышать, некуда смотреть, всё липкое, тягучее, тянущее на дно и… тёплое. При первом своём шаге в глубину Персиваль думал, что бассейн, полный крови, будет холодным, как сама смерть. А он тёплый, как будто жизнь прямо сейчас вытекает из перерезанных сосудов чтобы перманентно наполнять бездонную пропасть.

Фарфоровая маска Королевы Воронов не отражает ни-че-го, кроме безразличия бессмертного к смертному. Она всего лишь проводник, сохраняющий хрупкую связь между жизнью и смертью, но Перси почему-то всё равно наивно надеялся, что она даст ему ответы на вопросы — простые и человеческие, а не эти божественные ребусы полные разнообразных полутонов [Вакс ведь теперь её представитель, да? Перси до сих пор стыдно за тот дурной случай в затонувшей гробнице]. Она и ответила, но в своём понимании того, что значит «ответ». Это почти как вспышка боли и одиночества — знакомые, а, значит, почти что утешительные оттенки слов.

Его жизнь сломана с самого начала, он всегда был сломлен, всегда был тем на кого охотятся, но поиск способов сделать себя лучше [пусть и не «исцелить»] — это может дать жизни цель. Инженерный ум, привыкший разбирать механизмы на винтики и шестерёнки, теперь с той же бесстрастной методикой должен применить схожий принцип к собственной душе.

Иногда Перси думает о том, что по большей части сознательного существования такой целью была месть. Брайарвуды, Рипли, Стоунфелл, Андерс… Он мысленно перебирает эти имена, одно за другим исчезавшие с шести оружейных стволов. Рипли недавно закупалась чёрным порохом в больших количествах, и эта информация всё ещё не даёт ему покоя, даже после того как Королева Воронов послала ему своё откровение. Ортакс больше не давит на мозг и сознание шёпотом-шипением, пожирающе-жгучее желание мести поугасло, но не исчезло до конца —  и Перси нужно теперь иметь дело не с демоном, а с вполне себе человеческой, пусть и навязчивой идеей. Может быть, починку себя стоило бы начинать с мотивов и следующих за ними поступков. С того, чтобы перестать быть архитектором собственного проклятия.

В ладони зажат пузырёк с кровью из Храма Воронов. Смотрители напоследок рассказали, что этого пузырька должно хватить, чтобы на новом месте воздвигнуть ещё один храм. Перси склоняет голову и смотрит на то, как тягуче переливается насыщенно-бордовая жидкость с едва заметным синеватым оттенком; жизнь его друга теперь навсегда переплетена с шорохом вороньих крыльев. Ещё один храм где-нибудь недалеко от Вайтстоуна — тогда, наверное, Ваксу не нужно будет отлучаться надолго, чтобы поговорить со своей богиней? Это должно успокоить Векс. [Это успокоит самого Перси]. Он сжимает пузырёк в ладони крепче, и на секунду этот стеклянный сосуд кажется ему не артефактом, а чертежом. Проектом. Возможностью установить не просто очередной храм, а опору — ещё одну тонкую нить, связывающую их вместе.

К слову, Векс'алия казалась беспокойной. Она готовила брату ванную с таким лицом, будто походы в баню по местным законам уже караются смертной казнью; впрочем, зная Скэнлана, никто бы не удивился подобному нововведению. Ах, да. Твёрдые убеждения измениться к лучшему после трогательного воссоединения с дочерью [думает так, словно сам не решил хотя бы попытаться измениться, узнав что Кассандра жива; он и сам — целый мастер по превращению собственных ошибок в новые, более совершенные проблемы]. Векс что-то говорила, но Перси позволил себе прослушать, прежде чем попрощаться с ней.

А теперь — шорох. Вообще-то близнецы передвигаются крайне тихо. Значит Вакс'ильдан хочет, чтобы его заметили. Его тишина немного иная — не скрытность ассасина, а почти осязаемое присутствие, которое теперь ещё и отмечено печатью его богини.

— Хотел тебе сказать, чтобы ты забрал череп, — не оборачиваясь говорит Перси. — Ну, то есть, Килет дала его мне, но мне кажется что сейчас он тебе подойдёт больше.

Маленький вороний череп, настоящий. Перси приделал к нему сзади крупную булавку, когда выдалось свободное время, и теперь им вполне можно закалывать плащ вместо броши. Он лежит на столе среди чертежей и кальки, костяная точка в мире инженерных расчётов — напоминание, что не все проблемы решаются порохом и сталью. Вообще-то Килит много чего говорила, когда отдавала этот череп — мол, напоминание обо всём плохом, чтоб не повторялось, но сейчас это кажется правильным. Отдавать напоминания о тьме тому, кто научился ходить в ней, не становясь её частью.

все становится веселее. там, где ландо, всегда весело. он никогда не остается где-то на периферии, он оказывается всегда так рядом, насколько ему позволяют. джордж щедрый до него, поэтому ему достается все и сразу: тепло его плеча, его громкий голос и не самый приятный запах от рубашки. он не обращает внимания на отжатый бокал, обращает лишь на то, что ландо очень сильно хочет напиться.

джордж закатывает глаза на возню двух придурков сбоку на тот случай, если они забыли, кто главная зануда в коллективе. если ландо и алекс даже не заметят, если прольют на себя какой-нибудь стакан, то джордж, если они опрокинут на него свое пойло, сидеть в липких штанах не намерен.

— дней без того, чтобы ферстаппен не пытался кого-нибудь убить, ноль! — драматично отсчитывает он, мечтая, чтобы эта статистика показывалась на экранах вместе с гонками.

он косится на ландо, который словно пытается казаться меньше между ними с алексом, как будто они могут спасти от его жестокого мира всяких ферстаппенов и аварий, которые заставляют тебя вылезти из машины и остаться ни с чем. но тем не менее именно он — тот, кто забрался выше всех. кто бы мог подумать, что макларен поедут, а ландо станет тем, кто бросит максу вызов. быть может, не самый уверенный бросок, но у чемпиона сдают нервишки.

джордж смеется, воображая ферстаппена в собачьем наморднике, но алекс не пьяный и он их осуждает. он не любит безвкусных шуток, тем более над максом; что-то вроде птср от чести быть вторым водителем в ред булл. они разошлись в хороших отношениях, но джордж уверен, что это исключительно заслуга алекса. с ним невозможно разругаться, даже если ты макс ферстаппен. о тех годах и том давлении, с которым покидал богомерзких быков, он не любил говорить. ландо и джорджа никакие формальные обязательства не перемывать кости бывшим напарникам не останавливали.

— прости, ландо, но это все еще позволит ему болтать не по делу. недостаточно эффективно. как вообще затыкают собак? — он чешет подбородок, — дрессировка? исключено. наш клиент необучаем.

черт возьми, он имеет право быть злым. подавленная агрессия — это именно то, что диктует поведение как у макса. по крайней мере, джордж никому не хотел причинить зла нарочно. вопрос случайностей был открыт и вызывал у него активное желание спорить. у льюиса была хорошая репутация — чистый гонщик, чистые победы. джорджу хотелось продолжить этот путь изящно; руль дергался в самый неподходящий момент.

при упоминании текилы он моментально чувствует тошноту. в прошлый раз с ней все закончилось плохо. но желание лузера — это закон, и джордж соглашается ему подыграть. в конечном итоге, главным было, чтобы ландо напился первым. сгрузить его тщедушное тельце до номера никогда не было проблемой.

джордж красноречиво смотрит на албона, намекая, что ему придется заниматься обслуживанием победителей и проигравших, и не то чтобы у него когда-либо был выбор. добрый-добрый алекс, понукать которым было одно удовольствие, но, видят боги, джордж чувствует себя сегодня таким смелым, что попросил бы принести ему выпить даже тото. (с последним днем работы в мерседесе.)

— ну, — он все равно поторопил друга, даже если тот и без слов все прекрасно понял; джордж кивнул на ландо, приложил два пальца к его шее, прощупывая пульс, — он умирает, ему нужна текила, счет пошел на минуты!

на столе было полно грязных бокалов, достаточно было принести хотя бы одну бутылку. джордж чувствовал, что у него слишком пустой желудок для таких ударных доз; о, все будет плохо. ходила легенда, что пилотам строго запрещено пить посреди сезона, но все, кто хотели, все равно это делали. рейсов до монако слишком много, чтобы переживать о том, чтобы пропустишь один.

была еще одна проблема.

— а что оскар?

все, что джордж знал о нем, было либо из официальных источников, либо против его воли, однако соседствовать с ним на подиуме было приятно. такое бывало все чаще и чаще, слишком много оранжевого, две конкурентоспособные машины, а на них пока что даже не было поводов злиться.

— он хорош. я думаю, он скоро начнет выигрывать.

Они обсуждали это по дороге в Шейдкрик — тяжелыми, напряженными вечерами перед сном, спрятавшись под куполом созданного Калебом заклинания. Каждый из них чувствует свою вину в произошедшем. В том, что не послушались собственного страха, залезая туда, куда не стоило бы; в том, что сбежали, трусливо, и в том, как не уберегли свет того, о ком должны были заботиться.

На разложенном спальнике Борегар перебирает карты таро и кажется, в первый раз с её лица спадает маска безразличия. "Мы должны его вернуть" — говорит она лежащему рядом Калебу тихо, чтобы не слышали остальные, и даже эти слова из её уст звучат как претензия или выпад в его сторону. Мол, сделай что-нибудь прямо сейчас. Калеб закрывает глаза, пряча собственную боль за видимым равнодушием — он лишь кивает, тихо мыча ей в ответ "в процессе", и больше, за все дни пути, никто из них не решится поднять эту тему.

Сегодня день, когда "в процессе" должно стать результатом. Спустя недели после того, как завернули его в саван, они приносят безжизенное тело Моллимока в постоялый двор, не спрашивая владельцев, и платят десятки, столь тяжело добытых золотых за простой. Спустя сутки, после того как бриллиант, что фирболг сжимал в своих больших, поросших розовой шерстью руках, растворяется над телом Моллимока; Спустя несколько часов, как все раны на фиолетовой коже заживают, местами обрастая новыми шрамами, Кадуцей, вытирая руки о чистый хлопок полотенца, приходит в спальню, которую Калеб делит с Фордом, и говорит, что есть две новости — хорошая и плохая.

"С какой начать?" успокаивающий тон Клэя кажется раздражающим после бессонной ночи, Калеб отрывается от чтения и смотрит на него исподлобья. По опыту он прекрасно знает, что хороших новостей не существует, и следует всегда начинать с самой плохой.

А вот и она, самая худшая новость на свете, говорит ему слова, которые должны что-то сгладить, но внутри пылкого разума рождается тревога, что процесс воскрешения прошёл неправильно. "Это может быть чужая душа?" — задаёт резонный вопрос Форд, но Кадуцей мотает из стороны в сторону своей большой головой. "Такое бывало раньше?" — спрашивает Калеб, а в ответ ему краткое и вкрадчивое "я не знаю, никогда таким не занимался". Каждый раз, когда это фирболг разговаривает, у Калеба ощущение, будто его пытаются успокоить. Иногда это работает, иногда, как сейчас, нет.

— Не говорите пока остальным, я разберусь. — Собеседники пожимают плечами, когда Калеб откладывает книгу на постель и покидает комнату. Лучше увидеть всё своими глазами.

Он открывает дверь занятой под нужды жреца спальни и смотрит, как едва оживший мертвец отмеряет шаги по унылому пространству съёмной комнаты, стоящей не больше двух серебряных за сутки. Калеб прячет руки за спиной, на всякий случай в пальцах вертит небольшой кусочек железа, чтобы, при необходимости успокоить, если понадобится, насильно.

— Я понимаю, что тебе может потребоваться время, чтобы прийти в себя, Молли, — Калеб нерешительно делает шаг в сторону Моллимока, которого, кажется, едва держат ноги. Тихо, медленно, чтобы не спугнуть. Будто бы окучивает загнанного в угол дикого зверя. — Чтобы познакомиться с нами заново, ты слишком долго был мёртв.

Ещё один шаг, крепко сжатое в ладони железо, вторая ладонь выставлена вперёд, чтобы, приблизившись, поймать, если ослабленные ноги не удержат. В руках у него нет оружия, а значит, угрозой ни его, ни Кадуцея не считают — вот и хорошие новости в череде всех остальных, абсолютно дерьмовых. — Как уже рассказал тебе Кадуцей, ты — Моллимок Тилиф, а я — Калеб Видогаст, он ведь упоминал это имя? Мы познакомились в цирке, с которым ты приезжал в Тростенвальд, помнишь? — Калеб усмехается, почти искренне, — Светлячки, огонь, гигантская демоническая жаба и то, как ты дежурил у моей постели, чтобы наутро дать наставление?

Это место не для него, и это становится очевидным в момент, когда разговор становится слишком тяжелым. Молли кажется расслабленым, пихает его в плечо хвостом, а затем возвращает его обратно в ладони.

"Не кради у счастливых" — говорил он Нотт, и Калеб не был уверен, что понимает эти слова правильно; если у несчатных можно отнять то немногое, за что они продолжали держаться, то почему же у счастливых — напротив — нельзя? Молли не выглядел счастливым, но выглядел легким — тем, чей вес не мешает его легкой поступи, чей груз не волочится за ним, как прирученный цепью чугунный шар к лодыжке. Если у несчастных можно украсть — что бы Калеб украл у Молли? Что бы у Молли украла Нотт, кроме мешочка с золотыми монетками?

Разговор выходит почти что терапевтичным — он пришел сюда, чтобы рассказать о ночи, в которую проебался на целые десятки невинных жизней, а вместо наказания получает разговор по душам и почти заботливые откровения. Калеб не чувствует себя хорошо — ни сейчас, ни когда бы то ни было, но особенно, блядь, не здесь, и это место — не для него, равно как и Молли — со всеми своими речами о личном способе справляться с дерьмом.

Это заставляет теряться, и Калеб выпукает из рук чужой хвост, тупит взгляд о мраморные колонны купален — слишком хорошее место, чтобы чувствовать себя настолько погано, и слишком счастливое — чтобы разговаривать о несчастьях, но больше в голове у Калеба ничего не осталось, и горе свое он привычно прячет за плотным карманом нутра.

— Ты мудрее, чем кажешься, — говорит он тихо.

Ты мудрее, чем кажешься, и гораздо, гораздо глубже смотришь, чем спешишь об этом кому-либо рассказать.

— Слишком хорошее место, — умывает лицо и встает; резкий шум воды режет улегшуюся тишину, и становится враз как-то странно, — Спасибо, что выслушал.

Калеб знал, что таких, как Молли, стоило одновременно держаться ближе и дальше, но выбирал, несмотря на все желания об обратном, второе, потому что — в самом деле — не стоит красть у счастливых, и Молли им не был, но и совсем уж несчастным его тоже назвать нельзя.

Направляясь к лестнице из купальни, он гадает — может, и лучше было бы, прикончи Молли его прямо здесь? Калеб устал, и эта усталость стекает с него, как вторая кожа.

Тео упал со скалы.

Вот так, примитивно, случилось то, что случилось. Соскользнул по влажному камню, несмотря на специальные ботинки с нескользящей подошвой, он всё оступился и поехал прямиком по камням, порядком подрав руки и, кажется, что-то сломав. Распоров бок, он не сразу понял, насколько это было серьёзно. Во-первых, ранение было привычным, потому что он постоянно то падал, то получал прилёт по лицу — от животного ли, от дерева ли, а иногда и от человека. И никогда это не требовало особых усилий: боль проходила, как проходила любая иная хворь, а следы, если и оставались на коже, нисколько Тео не напрягали. Боль была привычным условием существования, особенно после того, как не стало Карин и сына (иногда он звал его просто м а л ь ч и к). Но в этот раз что-то пошло не так: кровь не останавливалась, пусть и текла значительно медленнее, чем сразу после падения.

Тео поднялся, по колени в ледяной воде, и смотрел, как розовые струйки текли по брюкам карго в стиле милитари, а до этого — по светло-зелёной футболке.
Когда вода сошла, потекла кровь. Тогда-то он и понял, что холод временно затормозил кровотечение, но, стоило ему подняться во весь рост, оно началось сильнее.
Единственное, на что его хватило, — выползти на берег, едва не поскользнувшись на грязи и мокрой траве, и усесться так, чтобы была возможность добраться до аптечки, где предусмотрительно хранился клей для раны.
Это не будет панацеей, но даст возможность добраться до Уны как можно более целым и, возможно, даже в полном сознании. За спиной повеяло гнилостным, но он не стал оборачиваться: ребёнок, сейчас склизкий от гноя и трупной жидкости, склонился у него над плечом.
"Аы-ы-ы", — тихо в ухо, заставляя шевелиться волоски бороды и отросших волос.

— Пшёл вон, — Тео даже не стал оборачиваться, потому что понимал: мальчишка только этого и ждал. — Мне надо... уйти. Ты не сможешь с этим справиться, понятно?

Заклеив рану — он прилично распорол бок, — Том опёрся ладонью о землю и заставил себя подняться, взрыкнув от боли в боку. Блять, какая херня...
Может быть, стоило бы позвонить Винсенту?
А что он сделал бы? Прибежал и начал утешать? Маловероятно. Они были не в тех отношениях, чтобы помогать друг другу по первому зову.
Тео казалось, что они никого не любили. А иногда — что  он только и любил, что Винсента. В общем, для него всё было слишком сложным и мучительным, и фамилия Моро не была гарантией того, что у него была жизненная опора.

На самом деле...
У Тео был только он сам. И его заёбы. И Уна, которая, наверное, заштопает его рану, но... Ему нужно было рассказать ей всё. Или хотя бы часть.
Как он добрался до машины, которая стояла на выезде из лесного массива, он не помнил. Голова кружилась, его тошнило, а сын, который шёл за ним сзади, иногда догоняя и касаясь поясницы, подгонял его.
— Ты помогаешь мне, малыш? — с сомнением хмыкнул он. — Не стоит. Я не могу найти тебя так долго, а ты помогаешь мне всё равно. Справедливо ли это?

Садиться за руль в таком состоянии было неправильно, но у него не было услуги "трезвый водитель", ясно? Всё, что у него было, — он сам, поломанный и полумёртвый от усталости и боли.
Дом Уны был него маяком в темноте. Странно, что его муж, работающий на маяке, не был для него сейчас точкой джи, на которую он мог бы нажать.
Тьфу, блять, что за мысли?

— Не слушай меня, сынок, — Тео перевёл взгляд на пустое кресло рядом с собой. Ребёнка там не было, но Тео знал, что он совершенно точно был где-то неподалёку. — Я просто мудак, слышишь? Сраный на хуй мудак.

Мат рвался из него непроизвольно (было очень стыдно!), и Тео совсем ослабел, когда добрался наконец до адреса. Он не бывал здесь, но знал, где жила Уна, поэтому никаких сомнений.
Вывалившись из машины, он только сейчас понял, что ему холодно было не от мокрой одежды, а от кровопотери. Голова кружилась, тошнило.
В дверь Уны он уже барабанил неприлично, хотя ему так только казалось: сил почти не было, удары выходили слабыми.
— Уна! — он собрал все силы, чтобы позвать её. — Уна, открой дверь... Я принёс тебе вспоротое брюхо и новую сказку. Но я знаю, что рада ты будешь и тому и тому.

[indent] Запахи Клоаки, полные гнили, нечистот и разложения нельзя было ни с чем перепутать, даже если бы очень сильно захотелось. И вымыть, казалось, что тоже. Удушливое амбре, которое не вычистить, сколько ни пытайся. Узкие каменные коридоры, разделенные перегородками и хаотичными постройками из всего, что попалось под руку. Никакой систематизации, никаких попыток упорядочить окружающий хаос, только беспросветная тоска, которой тут воняло так же активно, как и застойной водой в одной из никогда не высыхающих луж.
[indent] Хоук пинает носком сапога попавшийся под обувь камень и тот влетает в просвет между двух потемневших от сырости досок, скрываясь из его вида. Мабари рядом приподнимает плоский нос, принюхиваясь и тут же шумно чихая, потрясая мелкими острыми ушами. Чувство горькой превратности и неизменности никуда не девается, влетает в него похлеще пущенной с близкого расстояния стрелы.
[indent] Это все ненадолго – чужие слова казались успокоением для самих себя, нежели для всех, оказавшихся под плотным пластом из земли и камня – это все потому, что в городе слишком много беженцев. Прошло восемь лет, беженцев стало меньше, но не оттого, что жизнь, наконец, наладилась. Кто-то, разочарованный Городом цепей, ушел на поиски лучшей жизни, все равно где обитать впроголодь, хотя бы не на головах друг друга. Кого-то скосил голод, лихорадка или кинжал разбойника за темным углом. Кто-то не пережил буйство Аришока, хотя Клоака, в отличие от Верхнего и Нижнего города, пострадала не так сильно и большинство умудрились спасти. Отчасти оттого, что косситы оказались чересчур широкими, чтобы протиснуться в этих узких затхлых углах, где нашли свое спасение горожане, до этого предпочитающие игнорировать существование самой нижней и непривлекательной части города. В любом случае народа, ютившегося среди слизи и ядовитых паров меньше не становилось, казалось, что наоборот прибавлялось.
[indent] Как и проблем в этих узких проходах.
[indent] Хоук прошел мимо толпы бедолаг, сгруппировавшихся вокруг одного хилого и чадящего смогом очага; мимо взглядов, полных тревоги и мыслями о том, что здесь делает Защитник. Они и так прекрасно знали, зачем он сюда ходит, но ощущение приближающейся вместе с ним беды не отходило от них. Возможно по этой причине здешние куда как больше желали, чтобы Гарретт их скорее не заметил, чем действительно обратил внимание. Все знали, что помощь Защитника оборачивается бедой.
[indent] Помощь здесь в любом случае просят с натягом, с опаской. Платить нечем, разве что только собственной жизнью, да и та стоит меньше, чем в Тевинтере берут за самого хилого раба. Да и от многих бед тут не поможет единичное вмешательство, не разобьет все то, что росло веками поверх, сооружая непробиваемую броню.
[indent] Они бежали сюда не думая о таких вещах. Остальные, сейчас старающиеся уйти с поля зрения Защитника, казалось, что тоже о таком особо не задумывались. Сапог опускается в разлившуюся черную лужу и с хлюпающим звуком обдает узкие стены по обе стороны очередного прохода. Ему же думается лишь то, как бы не зацепиться плечом о склизкий мох, свисающий по краям и тянущий разложением. Бодан его на порог родного дома не пустит, если тот появится изляпанным тем, что в катакомбах росло с огромным волеизъявлением.
[indent] Чем ближе была лечебница, тем менее затхлым казался воздух вокруг, плыл, разбавляясь едким запахом запаленных сушеных трав и настоек, резким привкусом железа и чем-то жженым и паленым. Коридоры уже не смыкались с угрозой тебя раздавить и окончательно погрести среди общего отчаянья и витающей за плечом смерти. Пес семенящий рядом, ощущая близость к знакомому месту, активней завилял купированным хвостом, довольно поплетясь вперед. Чувство зудящей тревоги никуда не делось, оно гудело где-то под нагрудной пластиной, заставляя морщиться, невольно подавляя в себе желание пальцами впиться в кожу, пытаясь извлечь гудящий под мышцами рой.
[indent] – Ты бы тут что ли коврик перед входом положил. – Хоук пригнулся, чтобы не поцеловаться с нависшей перекладиной прямо над входом. Судя по блестящей вмятой поверхности ровно по центру - не он был бы первым, не он последним. – Ну или занавески какие-нибудь покрасивее. А то от здешнего уюта не особо хочется выздоравливать, скорее чахнуть еще активней и побыстрее прыгнуть в гроб.
[indent] Гарретт повел затекшими плечами, в последний момент одергивая себя от мысли впечатать острие посоха в деревянный пол клиники. Неприлично это было как-то с порога портить и так скудное имущество приятеля, прекрасно помятуя, что хоть целебная магия его основной конек, от другой он тоже не отказывался. Как и говорить все то, что висело над ними и над всем городом вместе взятым. Нечто, что забивалось в каждый темный угол, показывало свои ядовитые зубы и все тяпнуть пыталось. Читалось на лицах прохожих, за плотными забралами храмовничих шлемов, прямых, словно натянутое на голову ведро, и грузными очертаниями Каземат, со всех сторон омываемым темными холодными водами.
[indent] – Скажи, что ты позвал меня, потому что благодарный вылеченный пациент оставил тебе бутылочку орлейского и ее нужно срочно устранить, дабы она не совращала других пациентов тлетворным влиянием алкоголя? – Чувство зуда в груди нарастало, игнорируемое до последнего, с шаткой надеждой, что озвученная шутка сможет впервые оказаться правдой, а не попыткой утопить все в собственных заблуждениях. Хоук был бы рад и дальше в них барахтаться, да упорно за ворот обратно тянут. Туда, где Клоака полна обездоленных и потерявших всякое желание жить. Где острые пики наточенного противостояния уже блещут в тени, словно перед огромным воинством, где обе стороны ждут лишь того, кто первый пустит стрелу. Ну или подожжет фитиль - гореть тут тоже есть чему. События с Аришоком это доказали, что даже в городе из камня и железа всегда найдется то, что вспыхнет.

[indent]Знаете, как говорят?
[indent]Всё новое — это хорошо забытое старое.
[indent]Взять, например, компанию. Прайматек прошла путь от маленькой горстки энтузиастов, мечтавших изменить мир, до полномасштабной агентской сети, развёрнутой по всей Америке. Эта сеть должна была держать особенных людей под контролем. Самых опасных изолировали, в крайнем случае устраняли, остальных чипировали и ставили на учёт (формально «для их же блага»). Да, система не была идеальной, и тем не менее она работала. До поры до времени. Большой секрет не должен был всплыть наружу.
[indent]После развала Прайматек в 2008 году, Нейтан Петрелли пытался урегулировать этот вопрос на государственном уровне. Методы у него были сомнительные, но как и многие другие до него, Нейтан был уверен, что поступает правильно — и за эту уверенность он поплатился. Нельзя поставить на стоп эволюцию даже из президентского кресла. А дальше случились братья Салливан и их карнавал. Один новостной репортаж перечеркнул все старания удержать кота в мешке.   
[indent]Мир узнал о способностях.
[indent]Привычный порядок вещей пошатнулся.
[indent]Напуганные люди требовали объяснений, гарантий безопасности, и когда волнения грозили перерасти в народный бунт, на арену снова вышла Прайматек — переродилась под новым руководством, — теперь компания сотрудничала с правительством, как профильный орган надзора за «сверхлюдьми». На бумаге всё звучало отлично. Были налажены каналы связи с ФБР, а в последствии с ЦРУ, составлен единый реестр «преступников со способностями». Сайлар (он же Гэбриел Грей) возглавляет этот список до сих пор. Копы подняли старые дела, благополучно связали их в серию, и вскоре из городской легенды он превратился чуть ли не в террориста, объявленного в международный розыск.
[indent]А он ведь даже не подрывал Нью-Йорк.
[indent]* * *
[indent]На кладбище было зябко, дождь моросил с самого утра, размывал землю и превращал её в липкую чёрную грязь, которая чавкает под подошвами. Укрывшись зонтом, Сайлар наблюдал за траурной процессией в тени старого дерева. Похороны редко бывают весёлыми, и он развлекался тем, что высматривал в толпе знакомые лица, пока сам прикрывался чужим. Вынужденная мера. Его в этом городе знает каждая собака, и Сайлар почти не рисковал выходить на улицу самим собой. Сегодня он был женщиной. Рыжей, хрупкой, с привычкой нервно дёргать ногой и курить красный Честерфилд.
[indent]Женщин подозревают реже, и Сайлар этим пользовался.
[indent]Когда Клэр Беннет выступила вперёд, он потянулся за сигаретой. Её прощальная речь была короткой, голос дрожал. Рядом с постаревшей Сандрой и её возлюбленным собачником, Клэр выглядела как ожившая фотография из школьного альбома, ни каблуки, ни строгий костюм, не добавляли ей возраста. Столько лет прошло, а на круглом лице ни морщинки. Младший брат теперь выглядел старшим (Сайлар помнил, что его зовут Лайл); он подавал матери платки и разглядывал свои ботинки, чтобы не встречаться взглядом с другими гостями. Здесь же была Лорен. Любовница Ноя. Узаконить отношения они так и не решились, зато лет пять назад купили дом в пригороде, и Сайлар точно знал где.
[indent]Такое у него хобби. Всё про всех знать. 
[indent]В дальнем ряду он заметил Паркмана и его жену, Дженис, подле крутился их подросший сын, Мори, пялился в смартфон. Типичный подросток. Способность Мори была крайне посредственной, но родители всё равно его обожали. Сайлар затянулся, на фильтре осталась помада. Красный смазанный отпечаток. По привычке он приглядывал за людьми из своего прошлого. Зачем? Каждый из них был причастен к уголовному преследованию, каждый хотел его смерти, и всё же Сайлар присматривал за ними, как тот самый дядюшка-уголовник, которого не принято поминать за обеденным столом.
[indent]Тише-тише.
[indent]Ещё услышит. Ещё нагрянет.
[indent]Зато Сайлара не услышит никто: он вскрыл голову телепату по имени Кейси и позаимствовал одну крайне полезную способность. Что-то вроде ментального блока. Да, пожалуй, Паркман мог бы вычислить его в любом случае. Распознать в порядке исключения, как Гаитянина, хотя с возрастом его способности к концентрации притупились. Профессиональная деформация. Немудрено, учитывая сколько людей Паркман сканировал в маленькой допросной комнате, день за днём, не раскрывая при этом рта — он редко работал на толпу.
[indent]Тем временем, дождь усилился. Гроб наспех присыпали землёй. Гости разбредались с кладбища суетливо, как муравьи, теснились по машинам, припаркованным у кованных ворот. Непогода гнала их в тепло. Ветер задувал в спину. Сайлар докурил, втоптал окурок в грязь. Прежде чем сесть в машину, Клэр обернулась и глянула в его сторону. В сторону рыжей женщины с чёрным зонтом. Сайлар ей улыбнулся. Не злорадно — тоскливо. Едва ли Клэр могла рассмотреть лицо сквозь пелену дождя. Когда лишних свидетелей не осталось, он отлепился от дерева и спустился по тропе до свежей могилы.
[indent]«...Ной Беннет, любящий муж и отец».
[indent]— Давно не виделись, старый друг, — Сайлар стянул перчатку, опустился на корточки и коснулся прохладной могильной плиты. Мокрых цветов. Фотографии в рамке, перетянутой чёрной лентой. Перед мысленным взором вспыхивали картинки, как в калейдоскопе памяти. Клэр плачет. Клэр звонит по телефону. Клэр обнимает мать и говорит, что любит её. Они вместе выбирают памятник, заказывают цветы, ужинают с Лорен, которая теперь осталась совсем одна, и поэтому Сандра считает своим долгом с ней подружиться.
[indent]Как мило.
[indent]— Ох, Беннет-Беннет... — вздохнул Сайлар женским голосом и не заметил, как голубые глаза вмиг стали карими, — ты был ужасным человеком, ты в курсе? — выпрямился, вернул перчатку на место, а руку в карман. — И всё равно тебя любили. Жена. Любовница. Дочь. Все они. После стольких лет лжи и насилия, для них ты ушёл героем. Ты. Представляешь?
[indent]Смешок поглотил дождь.
[indent]— Раз у тебя был шанс, почему его не может быть у меня?
[indent]Ной улыбался со снимка, а надгробный камень плакал.
[indent]— Не волнуйся, старик, за Клэр я присмотрю, — Сайлар задрал голову, глянул в мутное небо, — она не будет одна. Это я тебе обещаю. Никто не заслуживает провести вечность в одиночестве…
[indent]Небо громыхнуло.
[indent]— ...ну, или почти никто.
[indent]* * *
[indent]Клэр жила высоко. Квартира на последнем этаже с выходом на крышу. Видимо, у них это семейное. Сайлар, конечно, бывал здесь раньше. Сигнализации, камеры, датчики движения, любые другие охранные средства против него бесполезны. По большей части. Он всегда найдёт способ попасть внутрь. Для этого не нужно уметь «говорить с машинами», выбивать или взламывать двери, окна, достаточно знать коды безопасности. Меняй их хоть каждый день, это не сработает. Сайлар считывал информацию прикосновением: заглядывал в память объекта. Шейпшифтинг решал проблему с хитрыми биометрическими замками. Распознавание голоса, пальцы, сетчатка глаза. Если вы думаете, что Сайлар не превращался в Клэр Беннет, чтобы попасть к ней домой, подумайте ещё раз, но не заводите эту мысль слишком далеко — вам не понравится.
[indent]В квартире царил полумрак.
[indent]Незваный гость открыл балконную дверь небрежным движением руки: замок провернулся, щёлкнул изнутри, вспорхнули и разметались по полу полупрозрачные занавески. Сайлар не поднимался по лестнице или на лифте. Это ни к чему, если умеешь летать. Он знал, Клэр не спит. Она вернулась домой час назад, скинула туфли (они валялись в коридоре), откупорила бутылку вина, а потом закрылась в душе, чтобы смыть с себя прошедший день. Они не договаривались о встрече. Обычно они договаривались. Раз в год на нейтральной территории. Таковы правила. Сегодня правилами было решено пренебречь, потому что не каждый день у твоей «лучшей подружки» умирает отец. По-настоящему. Безвозвратно. Если бы Ною прострелили голову, Клэр могла бы вернуть его к жизни переливанием крови.
[indent]С раковыми клетками так, увы, не получится.
[indent]В ванной комнате шумела вода. Сайлар прогулялся по квартире, плеснул себе вина из открытой бутылки, и завис у полки с фотографиями. С них улыбалась Клэр. Голова гудела от чужих воспоминаний. Чаще всего Сайлар ходил в перчатках, чтобы не загружать мозг лишней информацией, но сейчас ему хотелось трогать вещи, знать больше. Быть готовым ко всему. Например, к вооружённому наряду из Прайматек. Из зеркала в холле на него смотрел тот же человек, которым он привык быть. Не изменился ни на день, за одним небольшим исключением — правый глаз поблёскивал голубым. Этот глаз ему не принадлежал. Сайлар оттянул нижнее веко, и радужка потемнела. Такое бывает. Когда часто меняешь облик, детали начинают ускользать. Иногда Сайлар вытаскивал изо рта лишние зубы. Иногда обнаруживал лишние родинки или пальцы, и это только верхушка айсберга.
[indent]Звук льющейся воды в ванной стих.
[indent]Сайлар глотнул вина из бокала на высокой ножке. Память подсказывала, что это бутылку Клэр подарили на работе — комплимент от начальства за очередной успешный захват цели. Удивительно, как улыбчивая блондинка Клэр Беннет, бывшая школьница из Техаса, собиравшая плюшевых медведей, с годами превратилась в матёрого оперативника компании, которую прежде ненавидела всей душой.
[indent]Ах, да.
[indent]Яблоко от яблони.
[indent]— Дай угадаю, — заговорил Сайлар, когда дверь открылась, пахнуло горячим воздухом и шампунем, — ты не рада меня видеть.
[indent]Он даже не пытался прятаться, просто стоял и разглядывал фотографию с семейного застолья — кажется, с дня рождения, — где Ной Беннет обнимал дочь-подростка, на зубах у неё были брекеты, волосы заплетены в две торчащих косички, как у Пеппи Длинныйчулок. Должно быть, это был хороший день. Клэр выглядела счастливой. Сайлар не помнил, когда последний раз видел её счастливой, если только не прикидывался кем-то другим. Незнакомцем в парке. Консультантом в магазине. Соседом по барной стойке. Они виделись куда чаще, чем раз в год, просто Клэр об этом не знала. И не должна, по идее, знать.

[indent] новость о взрыве белмарш встречает в самый неподходящий момент: прекрасные льежские вафли уже остывали, а первый шот эспрессо кофеваркой еще не был подан, тем более - не был залит в той же пропорцией виски. утро знакомства с местной кухни после ночи знакомства с местными красавицами. бонд никуда не торопится, аккуратно разрезает вафли под смену кадров на bbc news. даже удивительно, что им позволили. бонда, впрочем, это не касается. его мысли были заняты совсем другими.
[indent] красавицы были из «rode vlam» — местная радикально настроенная ячейка националистов, неофициально спонсируемая ультраправой партией vlaams belang — планирующий в ближайшее время совершить расстрел в церкви святого павла, сбросив ответственность не то на мигрантов, ни то на валлонцев, ни то и на тех, и на других вместе взятых. изящный ход разжигания ксенофобии, позволяющий получить большее количество голосов в парламенте, как минимум, поднять вопрос об отсоединении фландрии, как максимум.
[indent] красавицы ненавидели иностранцев. особенно ненавидели англичан.
[indent] джеймс родился в берлине, да и вообще шотландец. может, поэтому обошелся всего-то парочкой ножевых, да несколько пуль прошло по касательной. ничего, с чем не справился антисептик и первая половина бутылки с виски.
[indent] у манипенни появляется новый магнитик на холодильнике, очаровательно особо уродливая шишка с крестом, символ города. у Q – очередное закатывание глаз, прототип «лигея» – кольцо с многократным зарядом звуковой волны на ультра частотах – покоится на дне Маас. для М - заголовки местной прессы о том, что знаменитый «мост ангелов» находится на временной реконструкции; отчёт о накрытии террористической ячейки будет позже, где-то между завтра и никогда. бонд стремится покинуть его кабинет раньше, чем начнут требовать чуть большую четкость, но М останавливает раньше.
[indent] бонд ждет новой миссии. марокко, быть может - часть низкоранговых боевиков оттуда, продолжая тянуть ниточку исполнителей, можно выйти и на заказчиков. даже если заказчики и вполне ясны, и в принципе являются единственной причиной, по которой ми6 влезли в локальные дрязги: спектр. вместо папки с вводными приходится весьма озадаченно смотреть на пропуск в закрытый больничный блок. нанесение участливых визитов никогда не было его сильной стороной.
[indent] – блофельд. – бонд не ведет и бровью на едкий комментарий, проходя вглубь палаты, закатывая рукава летней рубашки на три четверти. погода в Лондоне до паскудного знойная. часы – неизменная  Omega – показывают без пяти два. скоро обед. – четыре. цианистый калий в карри с курицей. выявили ещё на кухне. – невозмутимо перебивает на полуфразе. извечное желание не то оказаться правым, не то оставить за собой последнее слово. непомерное эго, как говорила покойная М. – так что да, ошибаешься.
[indent] в интонациях, которые проскальзывают  в совершенно невинном вопросе эрнста есть что-то, из-за чего хочется сломать ему нос. на вдохе взгляд джеймса становится нечитаемо-тяжелым, на выдохе – бесконечно вежливым и терпеливым. М просил проявлять благоразумие. на то, чтобы расслабить сжатую челюсть уходит немного больше времени. микродетали, которые безмерно раздражают. большее количество усилий для самоконтроля.
[indent] – давай поговорим о тебе.– джеймс небрежен, переводит тему так, как меняют путь железной дороги, одним резким рывком рычага. искренне надеется, что поездом блофельда собьет. – четыре, – ему безмерно нравится собственная правота, и он не стесняется это подчеркнуть, – покушения за довольно короткий срок. похоже, ты кому-то знатно успел насолить.
[indent] он садится на стул и вместо того, чтобы передать пакет в протянутую руку, ставит его рядом на прикроватный столик. раздражающие мелочи. весь разговор состоит из них. должен же он хоть чем-то ответить. на винограде настаивал м, традиции же. джеймс из принципа добавил апельсинов.
[indent] – ндрангета? моссад? может, друзья из сомали? – совершенно размеренное перечисление.. блофельду некуда торопиться в его бесконечном заключении, в отличии от Бонда, но давать ему удовольствие наблюдения за собственной спешкой он не собирался.   – или же ты растерял всех своих друзей. – не вопрос, утверждение. джеймс не злорадствует, просто предоставляет факт. просто он болезненный и бьет по главным уязвимостям.– и за тобой охотится спектр. имя фредерик ларго тебе о чем-нибудь говорит?
[indent] предыдущие попытки вытрясти из него хоть сколько-то полезную информацию другими агентами оказались бесполезными. джеймс не видит смысла и в этом допросе: если бы блофельд хотел что-то сказать, то давно бы начал торговаться. апельсин оказывается в его руках и подбрасывается вверх, как мячик. лекарство от скуки. а ведь мог бы уже бронировать билеты в марокко.
[indent] — ми-6 все равно на твою жизнь. - немного блефа. и все же безразличие весьма правдоподобное, потому что искреннее— это твой последний шанс начать рассказывать хоть что-то.