Он ведь не получал от этого никакого удовольствия — калечить Хуайсана было так же легко, как отрывать у стрекоз крылья, но это, в самом деле, не давало ему взамен ничего, кроме чувства вины и опустошения. В конце у него всегда на руках оставалась его кровь — из разбитого носа или губы, и даже молочный зуб, однаждый выбитый от удара много лет назад, Минцзюэ хранил у себя как бесполезное, неработающее напоминание — никогда больше.