когда они не едут на выходные в Обон, Сатору небрежно роняет: успеется.

это ведь просто одни выходные. Их каждую неделю по двое, они неизменные словно восход и закат, и пожертвовать парочкой дней – не значит лишить себя отпуска вовсе. Подумаешь, чуть подождать. Сатору увещевает Мегуми на ухо, ослабляя горечь отказа теплом налепляемых рук. Шепчет, кружится губами, примеряясь к покусыванию, готовя его контрапунктом, заверяя им либо согласие, либо пока не сложенный умом аргумент.

какую роль, в самом деле, сыграет неделя? Еще одна – пусть, он все-таки видит его вечерами, встречает на практиках, залезает в постель, отмечая проклятие односпальных кроватей, где приходится снова возиться с любовью и сном. Но все же встречает. Сатору редко когда покидает жизнь Мегуми полностью, их разлучает не больше, чем слабая связь, когда его отправляют в глубины Японии. А так его много. Сатору так много, что впору именно это отметить ворчанием, ища передышки в просветах разлук. Побыть немного с друзьями, побыть в одиночестве. Он уверен: ему это нужно. Необходимо, как комната, которую Годжо отстаивал, хотя в то же время делил с ним свою.

они оба чувствуют, как неуместно висит «отдохнешь от меня», и, будто смягчая предшествующую, Сатору чертит еще одну фразу - языком как курсивом, обводя ее вензелями улыбки, - вопрошая: ну, что может случиться?

ничего, ровным счетом. Будет еще один день, еще одни выходные. Мегуми нахмурится утром, прижмет к себе ночью. Сатору расцветит ему обещание. Возможно, соврет, посеяв тревогу уверенным тоном, а дальше - возьмет у вины небольшую отсрочку, меняя минорное «нет» на мажорное «жди».

на этой ноте кончается утро. Сегодня они не встречаются в классах: Сатору и Мегуми ждут коридоры, разлучавшие их поездами на разных маршрутах, и где-то будет «охаё!», как будто они и не виделись, а где-то, заправивши руки в карманы, он молча оставит подростка в покое. Пусть сходит в кино. Съест пиццу с Юджи, выпьет кофе с Нобарой. Им втроем по пути, они не спешат, как Сатору, у которого в сутках больше часов, чем вообще уместилось бы в круг циферблата. Он махнул бы им с радостью, почти без тоски. Он просто был должен - иначе Фушигуро врастал бы в него, теряясь в удушливых стенах квартиры, где были Мегуми и книги, Мегуми и музыка, Мегуми и все, что обреталось с ним рядом тоскливо-недвижно, отвлекая от яркой, но краткой цветущей поры.

Сатору хотелось бы, чтобы жизнь его шла, не замедляясь смотрением вдаль на перроне. Его становилось все меньше, он канул в заботы, и вся последняя близость - была сплетением тел перекрестков, когда уже неспособны разняться пути. Он его отпускал. Издалека, аккуратно, спуская корабликом в несколько точных сложений, пуская к свободе полотнами рек взамен однозначной рельсовой дороги.
 
но он сеет хмурость. Мегуми несет ее в комнату точно болезнью, и Сатору словно бы видит прежнюю сцену по-новому, где он, претворившись подростком, застигнутым взглядом вглуби коридора, постыдно бежал от значения Мегуми. Он вновь оставлял его. Не желанием – причиной, но все равно покидал, и вид этих глаз, что в повороте прикрыли ресницы, воскресили в его подреберье знакомую боль.

нога замирает. Ее колебание изменит в дальнейшем все направление. Он втянет сквозь зубы шипение. Подумает: к черту. Повернется вслед уходящим вагонам, и, нагоняя, подтянется бережным требованием, чуть резким хлопком достигая плеча.   

- Хэй-хэй, Мегуми-чан, а если нам пропустить сегодня занятия? – Улыбка такая широкая, что могла подчеркнуть его нижнюю форму лица. Он предлагает ему импульсивно, с нажимом решенности. Годжо даже не спрашивает – порыв утвердил эту мысль ощущением, и мужчина не ждет разрешения - он тянет, сходя с разлинованых рельс переводами стрелок.

он просто подумал: вдруг не успеет.

пусть хотя бы что-то из этого будет сегодня. Не выходные, не отпуск, не долгожданный Обон, а что-нибудь с легкой будничной ценностью, что можно бесстыдно отнять у забот.

время для него давно растворилось в бесконечном потоке звуков. монотонный гул голосов, разбавленный редкими счастливыми выкриками от эйфории выигрыша, постепенно вызвал привыкание, превратившись в обычный фоновый шум. тоджи пребывал в стенах популярного в токио подпольного казино, пока правительство безуспешно пыталось легализовать азартные игры, обычные смертные проживали свои лучшие жизни в тени серого бизнеса, где огромный мегаполис готов был предложить все: от партий в маджонг до велосипедных гонок кейрин. и если у тебя есть деньги, то в городе ты найдешь тысяча и один способ испытать судьбу.

тоджи пасует и пропускает круг, откладывая карты в сторону, заполняет ожидание ленивым рассматриванием посетителей: контингент тут разношерстный, как и в любом нелегальном заведении, за одним столом может оказаться проигрывающий последние штаны офисный планктон и богатенький буратино, оставляющий крупье чаевые размером с месячный оклад.

он цепляется взглядом за эффектную высокую брюнетку в отдельной вип-зоне, шаблонная кукла-эскортница рядом с очередным денежным мешком, наблюдающая, как проигрываются чужие деньги, и ждущая ночи, чтобы расплатиться телом за алкоголь и закуски. быстро теряет ее из виду в шумной толпе рядом с рулеткой, судя по выкрикам и звону бокалов кому-то сегодня крупно везет. а вот ему пора закругляться, пока переменчивая фортуна не пошла в откат, лишив его и без того скудного выигрыша. тоджи снова пасует, и бросив оставшиеся карты в колоду, собирает фишки, по привычке оставляя одну крупье.

на выходе из казино останавливается у старого потрепанного автомата, кидает пару монет и нажав кнопку, долго ждет пока металлический исполин исторгнет из себя яркую банку теплого энергетика. он вертит ее в руках, раздумывая – а стоит ли? – но решив, что пить хочется сильнее, загоняет под ключик палец и открывает с характерным щелчком. теплая вспененная жидкость тяжело проваливается в пустой желудок, но он все равно делает пару больших глотков, опустошив банку почти наполовину.

серая улица встречает его таким же серым неуютным небом, плотно затянутым тяжелыми свинцовыми тучами, но он все равно щурится и несколько секунд просто стоит, давая глазам время привыкнуть. у входа какой-то пацан пытается выклянчить у выходящих клиентов несколько фишек, встретившись с ним взглядом, тоджи отрицательно качает головой и тот тут же переключается на другого клиента. так бывает, если ты сильно задолжаешь удаче в погоне за легкими деньгами и дозой дофаминового азарта.

глубоко втянув ноздрями сырой холодный воздух, он делает глоток пенящегося энергетика и потеряв всякий интерес к увиденному, направляется к дому. фортуна, никогда не баловавшая его выигрышами, и теперь от своих принципов не отступалась, тоджи усердно сливал последнее, уже морально готовясь к тому, что придется снова искать заказы и ловить поехавших кукухой магов.

уже у дома он бросает пустую банку в мусорку и как будто медлит подняться в собственную квартиру, безучастно рассматривает знакомое здание и старый обшарпанный двор, больше напоминающий обычный проулок, где схватить нож под ребро — обычное дело. но квартал хоть и выглядел запущенным и не притязательным на вид, был безопасным и живым, как минимум проклятий тут уже давно не водилось, не без его помощи конечно.

он уже знает, что его ждут, медленно отсчитывая ступеньки по убитой лестнице, перебирает в уме тех, кому задолжал или наобещал слишком много. может, за девочками, что ошивались у него уже вторую неделю, тянулся какой-то хвост или ревнивый муж решил разобраться. в лучшем случает это мог быть очередной страждущий, нашедший его по слухам и обрывочным разговорам – тоджи никогда не сторонился грязной работы и умел держать язык за зубами, лишь бы вознаграждение было соответствующим.

его выводила из себя сама мысль о существовании мегуми — пусть где-то далеко, пусть не рядом, пусть лишь едва заметным образом в глубине памяти. пусть это останется в другой жизни, старыми фотографиями и давно забытым чувством сожаления, ведь и не болело никогда. но стоило подумать о сыне, как раздражение впивалось острой иглой, саднило и кровоточило до первой бутылки алкоголя.

он действительно старался создать для сына достойную семью, сделать все правильно, ведь у ребенка должна быть мать. однако проблем, как и детей, стало только больше. решение пришло само собой – нужно просто попробовать все сначала, только вот в его новой жизни места не нашлось ни мегуми, ни цумики. все последующие его действия легко оправдывались жизненной необходимостью, вынужденным положением вещей и обстоятельствами, в которых собственный сын выступал залогом его финансового благополучия. а выбор в сторону собственного влиятельного клана оправдывался банальным родством, как ни крути — самый выгодный контракт в его жизни.

кровь не водица, но продается и покупается, лишь бы был спрос. он знал, что ждет мегуми, как только тот переступит порог поместья. знал, что станет с его жизнью, на которой раскаленным сургучом отпечатают высокородное незапятнанное «зенин». что кровь еще та водица, и за амбиции придется платить. цена, которую заплатит мегуми, будет много выше, чем та, что была указана на небольшом чеке с фамильным оттиском клана.

— что ты тут забыл? —  встречается с упрямым взглядом сына, игнорируя чужеродное и фальшивое «отец», тут же проходя вглубь квартиры. щелкает выключатель, и несколько настенных светильников загораются тусклым желтым светом. кровь не водица, но внутри ничего не екает, не отзывается теплом или чем-то, что обычно описывают психологи в своих бесконечных исследованиях семейных отношений. только раздражение и навалившаяся неодолимая усталость.

— мне с тобой разговаривать не о чем, — безбожно хочется выпить, но в холодильнике только недопитая пачка сока и тарелка с недоеденной лапшой, ни одна из этих дешевых сук не удосужилась даже еду на дом заказать, а ведь он оставлял им пару купюр, когда уходил. интересно, это мелкий щенок их выгнал или сами свалили, когда закончилось бабло? тоджи замечает фотографию на тумбочке, и вопросы отпадают сами собой. — давай, проваливай отсюда. или я потащу тебя обратно за шкирку.

Фу, как неудобно быть сделанным из мяса и костей! Вы должны и спать, и есть, и пить.

Мэллори была щедра: банка, к которой она прикасалась губами, перекочевала в руки Эдди; он решил, что не будет касаться её, чтобы не подхватить какой-нибудь герпес или его чего. Не то чтобы он был брезгливым (он жил в трейлере и принимал нормальный душ не так часто, как ему хотелось бы, ладно?), но почему-то после девчонки ему было неприятно. В любом случае он просто приподнял банку над открытым ртом и залил туда немного пенной, ещё прохладной жидкости (звучало так, словно он пил машинное масло, а не пиво). Стало ли легче? Он не был в этом уверен: алкоголь ему никогда не помогал. Но больше ничего у него не было, поэтому Эдди старался получать удовольствие от того, что имел. Он не знал, будет ли у него что-то ещё или его прибьют, когда они заедут куда-нибудь, где будет достаточно тихо, чтобы можно было с ним поиграть. Мансон не был уверен, страшно ли ему было на самом деле. Нет, не было. Ему уже было однажды по-настоящему жутко, поэтому эта жизнь его не пугала так, как должна была бы. Тьма по углам пряталась, но Эдди не присматривался, потому что привык к ней (и не хотел рассматривать, не хотел снова оказываться там). Поэтому он смотрел на Мэллори, вызывающую и дурную, на Микки, холодного и опасного; странно, но это было лучше — не чувствовать себя одиноким, — чем искать дорого в одиночку.

— Я до сих пор в подвешенном состоянии, — прозвучало почти виновато, хотя ему не в чем было себя винить. — Не ощущаю земли под ногами — качает...
Он умер — Эдди это помнил. Это было больно, но быстро. Это всё закончилось, и теперь у него была вечность, потому что это был ад. Поэтому всё вокруг было таким... странным, таким почти неживым. Словно это была театральная сцена, а он на ней был неудачливым актёром, который не умел ещё толком ничего, которому нужно было учиться быть живым. Микки, который, казалось, что-то чувствовал, и Мэллори,  похоже, тупой как пробка.
Ему казалось, что она была абсолютно чужой, лишней в этой картине мира. Эдди приоткрыл рот и облизал губы, собирая вкус пива с кожи, и залил в себя остатки пива. Просто потому, что иначе банка могла бы пролиться, если бы он поставил её на сидение или пол.

Малыш не научился аккуратно закидываться.
О, дорогая, как  раз это он умел делать: Эдди научился закидываться так, чтобы мир расплывался, но всё ещё оставался на периферии. Это помогало ему переживать дни, в которых не было никакого смысла, тупое существование в Хоукинсе, где у него не было ни завтра, ни "год спустя".
Эдди учился в школе так долго, потому что реальная жизнь взрослого человека была не для него; играл в ДнД, чтобы видеть восторг в чужих глазах. Он пиздец ненавидел всё это, но ничего другого у него не было.
Сейчас же... сейчас его руки немного дрожали, а в уголках глаз теплилось — то ли слёзы, то ли кровь... то ли мгла. Он и сам толком не знал.
На самом деле, он мог бы напасть и задушить эту девчонку её же волосами. Он мог бы загрызть её, как летучие мыши загрызли его. Следы их зубов чесались, и только сейчас Мансон понял, что раны остались при нём: они никуда не делись с кожи. Показал бы он их кому-нибудь?

Изучив взглядом первых людей, с которыми он общался, Эдди подумал, что он выбрал удобный котёл. Вода только начинала пузыриться, и было ещё не настолько жарко.
— Я бы предпочёл заигрывать с тобой, — сощурился он, хотя никогда и ни перед кем не выпячивал это мерзкое, личное, грязное. Он просто надеялся, что это будет воспринято как шутка, как "она настолько дерьмовая, что я лучше погонял бы лысого", хотя, видит бог, Микки был довольно приятным.
Не самый красивый образец, не самый сексуальный, но Мансон никогда не был слишком жадным — он брал то, что давала ему судьба, и всегда говорил "спасибо".
Даже если на самом деле благодарен не был. Дядя смог научить его хотя бы тупой благодарности ни за что — это сохраняло ему жизнь и репутацию.

"Спасибо, что отпиздил меня, Джейсон".
"Спасибо, что посмотрел на меня как на дерьмо, Харрингтон".
"Спасибо, что умерла в моём вагончике, Крисси".

— Я Эдвард, — почти сразу сказал он, замяв шутку с предпочтениями, потому что она правда была нелепой. — Но это имя слишком величественное для меня. Но и Нед — тоже не моё. Эдди это я. И я не собирался спать с вами.
Он не ответил про убийство, потому что сам не был уверен в себе: что если бы он на самом деле сжал пальцы на горле этой девки? Душил бы её, пока глаза не начали вылезать из орбит? Она бы закричала? Микки бы его остановил?

— Не надо меня связывать. Ты большой — я нет. Ты можешь меня скрутить, — коротко, почти насмешливо, не просяще. Тьма вокруг него вибрировала, словно живая. — Здесь всё равно все уже мертвы, разве нет? — Мансон сжал банку от пива, которая стала почти раскалённой в его руке, и улыбнулся: как-то страшно и пусто. — Котлы — это по мне. И огонь... Котёл в котле... — он пробормотал это тише и прилип к окну. — Не копы ли там, а?

Он увидел, как мелькнул красно-голубой свет.

у мейкара было много вопросов к отцу: половина из них неизбежно будет звучать обвинением. дейрон второй объясняет миссию сына проявленным доверием, а мейкар видит в этом попытку отослать его прочь. чтобы не попадался на глаза, не требовал, не ... мейкар проглатывает засевшую обиду и несправедливость, а потом соглашается. если так того желает король, он не оспорит отцовское распоряжение. не после того, как они одержали такую победу — они с бейлором её одержали.

если с чем мейкар согласен и был, то что танкреда амброза нужно было найти. трусливый ублюдок избежал наказания, поспешно сбежав на север из родных земель и, к неожиданности короны, нашел там убежище. все было бы проще, не будь амброз непосредственным союзником эйгора риверса. оставлять таких в живых — опасно, без суда — глупо. драконы и без того нашли места для пощады тем, кто присягнул им и отрекся от поддержки бастардов. возможно даже слишком много милости, но недаром короля дейрона второго именовали добрым. посему он почти по-доброму приказал казнить не всех изменщников. мейкар считал, что перебор с милосердием может стать проявлением слабости. вот как раз он едет её не проявлять.

старки вцепились в амброза с такой силой, что решить это на расстоянии было невозможным. связь короны и севера заметно ослабела и почему-то мейкар таргариен её идеальный инструмент для восстановления. звучит нелепо, но мейкар мрачно варился в своих тревогах и обидах почти весь путь. делегация, пусть и не задерживалась нигде больше необходимого, двигалась до невыносимого медленно. а может после битвы на краснотравном поле он просто не пришел в себя. или просто мейкару хотелось продолжать злиться абсолютно на все. так гораздо веселее переносить довольно паскудную дорогу и все больше приближающийся холод.

старки ему так же рады, как и он им — этой очевидной взаимной теплотой можно начинать новую долгую зиму. мейкар мог попытаться натянуть на себя самую вежливую улыбку из всех возможных, но не утруждается. он остается серьезным и спокойным, не расплываясь в длинных приветствиях. кто-то по пути шутил, что мрачность мейкара потенциально будет оценена северянами, но по их виду мейкар не замечал ничего хорошего. старший сын лорда винтерфелла вовсе смерил его таким взглядом, будто принц летнего замка персонально виновен в каких-то страшных несчастьях. и это было немного забавно. чуть чуть — мейкару стало любопытно, что тут о нем знают и какие слухи можно использовать.

среди здешних лиц он узнавал только второго —  второго же? —  сына старка. мейкар помнил ту недолгую встречу и единственную приятную компанию в их невеселом гостевании у лорда долины. аррены тогда были так горды, что смогли собрать много известных лиц. мейкар же типично отдал все удовольствие общения бейлору. сейчас же некому было передать ту часть вежливого обмена никому не нужными разговорами. но старого знакомого он узнал. смерил долгим изучающим взглядом прежде чем переклються другим — критически высокомерным — на других. обстановка тут его не вдохновляла, но вдохновить мейкара таргариена непосильная задача в принципе. от старков такого не требовалось. они бы и не стали.

за ужином снова перечень привычных осторожных тем. их скупость мейкару приносит даже облегчение: он может заняться едой, собственно, не стесняясь демонстрировать голод с дороги. где надо —  отвечает, где не надо —  задает вопросы сам. мейкар забудет эти диалоги ровно в момент, когда они закончатся. потому что в целом обеим сторонам неинтересно, а мейкар достаточно устал, чтобы не устраивать никаких публичных сцен.

бертран, барни, берон, может брандон? нет, брандон —  имя их лорда-отца. мейкар хмурится, бросая взгляд на волка, так и не спросив имени. возможно, будет невежливо, если он забыл. мейкар обладал феноменально плохой памятью на имена, которую даже не пытался исправлять. он принц короны и это они должны ему напоминать. эта мысль каждый раз придает уверенности, а еще сводит на ноль любые попытки избавиться от плохих привычек. в любом случае мейкар устал и меньше всего хотел с кем-либо беседовать, а его и не заставляли.

мейкар знает, что все это связано не с желанием ему угодить или пониманием. он здесь нежеланный чужак. но, мейкара это все равно устраивало. он просто мог не утруждать себя лишними диалогами и прочими действиями, которые так важны на юге. он пропустил и половину охуенно неважных тем, без которых любая светская беседа будет считаться дурным тоном. и слава семерым.

в постели холодно и сыро, от чего долго не спится. мейкар не знает, какие температуры заведены в спальнях лордов на севере. а еще он слишком устал, чтобы скандалить. впервые за долгую дорогу и еще более долгий блядский день знакомства со старками мейкар будто осознает, что он впервые так далеко от семьи. рядом не было ни отца и его окружения, не было бейлора; как не было и дианны с детьми. мейкар с тоской вспоминает о сыновьях в солнечном летнем замке, пока тревога заполняет сознание. ему хотелось думать, что пальцы дрожат от холода, а не от какого-либо неприятного чувства. мейкар не знает, в какой момент проваливается сон и снится ему битва на краснотравном. мейстры говорили ему, что плохие сны о прошедших кровавых битвах — нормально. мейкар же не назовет эти сны плохими, будто бы шанс вернуться к бою хотя бы на долю мгновения в кошмаре — странное блаженное облегчение.

утро не принесло мейкару ничего хорошего. он чувствовал себя разбитым и замерзшим. еще телу аукнулась долгая дорога, поэтому вставать с постели было тяжело. по виду слуг было видно, что так не совсем должно быть. и если мейкар вчера не отличился говорливостью, то бедные слуги почти мгновенно узнали все, что о них думает принц драконов. от того старались все исправить быстрее, желательно попутно исчезнуть и не нарваться на неприятности. легче мейкару, конечно, не стало, но подлая мстительнность внутри все равно была удовлетворена, пока он поправлял на плечах подбитый мехом черно-алый плащ.

лорд винтерфелла пока не готов к разговору. мейкар ничего не говорит, но на его лице попутно отражается все, что он думает об окружающих его людях. их старания не волновали его. выдав нечто похожее на вдох-выдох мейкар вышел во двор. холодно, как же ему чертовски холодно. мейкару кажется он почти прирастает к мосту, пока взирает на окружающих внизу. и их потуги ... вызвать его откликликаются в грудной клетке раздражением. мейкар хмурится, раздумывая о дальнейших действиях, пока рядом не оказывается давний знакомый.

берон старк.
точно.

[indent] — предлагаешь мне подраться с детьми? — в тоне мейкара нет издевки, только глухое уставшее раздражение человека, которому не нравится слишком многое вокруг. — я сюда прибыл не для этого. — они оба знали, для чего. и мейкар не собирался из вежливости переставать напоминать об этом.

пока замерзал, ярость мыслей сжигала изнутри. мейкар немного делает полуповорот, чтобы посмотреть на старка. принц пропускает сквозь себя внезапное решение, которое отражается на лице эхом превдкушения. будто бы наконец-то нашел достойную жертву.

[indent] — я предлагаю два варианта. или мы идем к твоему отцу, потому что я не уеду отсюда без ублюдка амброза, а тянуть интригу дохуя утомительно.— он только приехал, а его уже утомили, вот так незадача. мейкар не меняется ни в тоне, ни в эмоции, только на мгновение косит взгляд на мальчишек, которые все еще ждали чего-то. — или я могу дать хлеба и зрелищ. но, бить слабоумных и детей я не собираюсь. как насчет волка? — мейкар моргнув, бесцветно улыбнулся. — обещаю, никаких обид. если я не разомнусь, то примерзну к этому мосту. — выдыхает, выпуская раздражение, жалобу, которая мучает измученное тело.

вообще-то устраивать подобные зрелища довольно чревато. кто-то скажет, что короне не пойдет на пользу если хоть что-нибудь пойдет не так. но, мейкар тут один и теперь эта мысль отдает в нем привкусом ощущения свободы от необходимости постоянно огрызаться на чьи-то очень ценные советы. превдкушение того, что скука наконец-то перестанет казаться буквально осязаемой.;

Библиотека была убежищем Гермионы с первого курса. Собственно говоря, на тот момент она была для неё всем — убежищем, мудрым наставником и лучшим другом, впоследствии разделив последний статус с Гарри и Роном и периодически отвоёвывая у них позиции. Даже одна из дежурных шуток в их узком кругу была неразрывно связана с любовью Грейнджер к библиотеке. Ведьма с грустью понимала, насколько сильно ей будет не хватать этого места после окончания школы. Похожие чувства люди испытывают, когда прощаются с близкими. Так что Гермиона стремилась по максимуму использовать любую возможность посетить свой личный храм.

Здесь она была как рыба в воде, как молния в грозовом облаке, да хоть как кенгуру в Австралии. И никакие незапланированные встречи со слизеринскими хорьками не могли ей помешать.

Гермиона сделала короткий взмах палочкой, и очередная книга перелетела с полки на парящую рядом с ведьмой стопку. Сегодня она чувствовала себя настолько естественно, занимаясь подобным, что уже не представляла жизнь без колдовства. Первое время она упорно набирала книги в руки и, шатаясь под их тяжестью, по-магловски тащила до стола своим ходом. Не потому, что не знала соответствующих заклинаний. Просто магия ещё казалась непривычной, будто чужеродный организм, если не сказать — паразитирующий на старых привычках. Со временем Гермиона преодолела этот барьер. Она поняла, что отказ от магловских пристрастий — не отказ от себя самого, от своей сути. Она осталась прежней. Магия всего лишь способ сделать вещи удобнее, приятнее, безопаснее. Тем не менее, в быту Грейнджер продолжала частенько использовать ручной труд, не видя в этом ничего зазорного. Хотя бы с целью поддерживать на должном уровне элементарные бытовые навыки, которых начисто были лишены дети из чистокровных семейств.

Грейнджер покосилась на Малфоя. Она не могла не признать, что засранец хорош собой. Действительно хорош, гены что надо. Чего уж греха таить, был период, когда юная ведьма вздыхала и по Малфою-старшему, не видя смысла отрицать, что змеиный характер скрывается под роскошной оболочкой. И всё же главным для Гермионы всегда оставались моральные качества. Красивый фасад — ничто, если внутри всё сгнило и находится в последней стадии разложения. Но интуиция подсказывала, что Драко не такой, как его отец. В отличие от своих мальчишек, склонных видеть в Малфое лишь плохое, Гермиона старалась подходить к анализу его слов и поступков более объективно. Люди не становятся мудаками просто так. В случае с Драко корень всех его проблем крылся в воспитании. Его с самого детства учили так себя вести. Учили, что чистокровные — высшая волшебная раса, а остальные под их ногами не более чем грязь. Грязь. Их действительно учили тому, что у маглорождённых в буквальном смысле грязная кровь и что они крадут магию у чистокровных. С позиции адекватного человека, выросшего в здоровом обществе, это бред шизофреника.

Гриффиндорка мгновенно напряглась, услышав своё имя из уст непосредственного объекта мысленных рассуждений. Книжная стопка опасно покачнулась, но Гермиона тут же восстановила концентрацию и непроизвольно крепче сжала палочку. Только несколько секунд спустя до ведьмы дошло, что Малфой назвал её по имени. Это было что-то новое. Никогда и ни при каких обстоятельствах он не произносил её имя, если вообще утруждал себя необходимостью запомнить его. В мире маглов её имя имело древнее и благородное происхождение, однако в мире чистокровных оно оставалось таким же грязным, как и его обладательница. С чего бы Малфою его называть? Хорьку стало скучно, решил всё-таки приложить её порцией привычных оскорблений?

Не в этот раз. Теперь она не станет молчать и спускать ситуацию на тормозах.

— Да? — девушка оглянулась на слизеринца, слегка приподняв густую бровь. — Ты закончил?

Невзирая на готовность к отпору, вопрос Гермионы прозвучал нейтрально-заинтересованно. Она не собиралась устраивать разборки на ровном месте, просто исходила из худшего. Семь лет с Драко под одной крышей давали ей такое право.