boku no hero academia

shigaraki tomura

SHIGARAKI TOMURA ✷ boku no hero academia

Когда Даби первый раз упоминает Ястреба в разговоре — Томура не обращает внимания. Даби говорит про Ястреба снова — Томуре это уже не очень нравится. Чем больше упоминаний, чем чаще Ястреб оказывается задействован в разговоре и планах, тем сильнее недовольство Шигараки. А потом Даби знакомит Ястреба и Томуру лично. Нет, не один на один. Знакомит всю их милую компанию с героем — и Томура уже не знает, в какой момент раздражение пробивает дно. Да, ему не нравятся все герои и концепция героев в целом, но конкретно Ястреб задевает что-то на глубинном уровне. А потом Даби говорит: «Скоро ты тоже клюнешь на его способность располагать к себе людей.» Томура в эту чушь не верит. Но клюёт. Незаметно для себя втягивается в общение не только потому, что Герой#2 вписан в летопись их планов по изменению мира, но и потому что... не получается иначе. Не выходит его игнорировать, не выходит не подпускать ближе, не получается не принимать близко к сердцу. А сердце у Томуры чуткое, израненное и токсичное. К такому лучше не прикладываться, но Ястреб всё равно улыбчив, осторожен и... комфортен? Какой бред. Томура ищет двойное дно, смысл между строк и фальш. Ему кажется... нет, он уверен, что Ястреб со всеми такой. Ко всем находит правильный подход. Всем нравится. И Томуре тоже немного нравится. Не нравится теперь другое. Ревнивое, едкое и злое бормочет внутренним монологом: а что, если Даби проникнется и забросит их борьбу? что, если Даби метнётся на сторону героя? что, если Даби предаст их всех, их цели, их мысли, их планы? За общим, крошащимся фасадом тревожного роя прячется главное: что, если Даби бросит его и не вернётся больше? вашему вниманию одна из вершин токсичного болезненного треугольника с созависимыми отношениями. присаживайся поудобнее и наслаждайся процессом. важное по сюжету. во1, мы с даби играем немного альтернативный сюжет, где нет войны, а ВЗО маячит на фоне больше как шепчущий гадости и программирующий поведение серый кардинал и воспитатель. предлагаем в основном оставить воспоминания Томуры о детстве, припудрив ситуацию адаптивным детским умением забывать детали и оставлять только главное. таким образом сам ВЗО и его воспитание будет как бы не на первом месте в качестве мотивации. вместо этого Томура вполне может мотивироваться настройками из детства, что быть героем - это пиздец как плохо, нельзя и вообще фу. ну а дальше мы это украсим его подростковым максимализмом, радикализмом и любовью к крайностям. во2. у нас есть небольшой сюжет, включающий в себя допинги для героев, раскрытие этой информации Дабей и Томурой и дальнейшее использование Ястреба в целях саботировать топ-10 изнутри посредством птичьей жопы и вмешательством в его медикаментозные пристрастия. помимо этого мы добавили в сюжет нюанс, отчасти спизженный из to be hero x — герои у нас по большей части медийные личности, их репутация всегда на кону, их жопы всегда прикрывает толпа пиарщиков и юристов. в общем, будет интересно всё это пошерудить. важное про нас. мы ищем человека в токсичный тройничок, где Ястреб — камень преткновения в конфликте между Даби и Шигараки, у которых есть довольно близкая дружба (и может даже что-то большее) с ревнивым недоверием, что каждый может променять другого на героя и сочувствие к нему. флиртовать можно как с нами двумя, так и с кем-то одним, по желанию. при этом вполне (опять же при желании) можно поискать кого-то на стороне в касте или понаписать заявок. но мы всё же будем настаивать на том, что основные эмоциональные качели и связи будут с нами двумя, потому что мы классные. про игровое. мы абсолютно не ревнивые как соигроки и не будем держать тебя при себе цепями, на форуме есть каст, который вполне можно трогать руками за всякие места. не требуем постов "в порядке очереди", в целом не стоим над душой с вопросом "когда там пост", пишем нерегулярно, но всё же пишем, за размером постов не смотрим. пример и моего, и дабиного поста ниже. 3 лицо, без птицы-тройки. Дабичка тебя красиво приоденет, чтобы ты был как мы, а мы как ты, и мы как капельки воды. необязательно подбирать пореаловую морду, но при желании поможем подобрать и оформим одёжку. заходи ко мне в личку сразу с примером поста, пожалуйста.

пример поста дабе;

Иногда Даби казалось, что он связался не с теми людьми. "Иногда" — это каждый раз, когда в заголовках новостей высвечивалось, как очередной герой отличился на столкновении со злодеями, чем заслужил всенародную любовь и обожание. И плевать, что на этом самом нападении гражданских по вине героишки пострадало больше, чем по вине злодеев. Томуре не хватало изобретательности, некой тонкости в ведении этого затянувшегося конфликта. И без разницы, сколько раз Даби скажет ему, что нет никакого смысла кидаться в героев ному и устраивать нападения с захватом заложников. Да и без захвата заложников — тоже. Чертовы пиарщики каждого мало-мальски известного геройского агентства все равно все вывернут так, что нападавшие окажутся угрозой безопасности Японии, а вот идиоты в разноцветных трико — спасители дня, защитники мирного неба над головой, а еще снимают котят с деревьев. Фото прилагается — на нем будет самая широкая и фальшивая улыбка из всех возможных, выкинутый в помойку котенок останется за кадром. Как и тот факт, что его на дерево изначально посадили только ради пяти кадров, два из которых удалили — герой выглядел непрезентабельно на дереве.

В любом случае, все эти телодвижения с игрой в злодеев приносили больше пользы самим героям. И это раздражало не меньше, чем факт того, что до Шигараки до сих пор не дошла простая истина. Нельзя грубой силой стереть ту систему, которая кормилась на каждом протесте, превращая все в средство продвижения своей главной дойной коровы. В конце концов, мерч с топ-10 героями сам себя не продаст публике. Тут требовался особый подход — со старым добрым копанием в чужом грязном белье. Работенка не из приятных, если не испытывать извращенное удовольствие от лиц преданных поклонников, увидевших, какой же мразью на самом деле является их кумир.

У Даби были в запасе секреты Старателя. Но топ-1 герой обладал таким штатом юристов и пиарщиков, что ему бы сошло с рук даже убийство ("Тодороки Энжи оправдан, все обвинения сняты, смерть признана несчастным случаем" и прочее дерьмо, я знаю, как это работает, пап). Однако, это не означало, что пора опустить лапки и сдаться на волю судьбы и системы. Ведь всегда есть цели поменьше, на которых можно потренироваться. Если косяки героев начнут всплывать один за другим, то общественность усомнится даже в непоколебимых гигантах. Для этого всего лишь нужно терпение, время и желание спалить к чертям собачьим до основания все. Время, конечно, было ограничено, но вот терпения у Даби было вагон. Как и пламенного желания увидеть, как осыпается пеплом на землю все, чего добился его отец.

Да-да, маленькие мечты недолюбленного сыночка. Психолог бы посоветовал ему проработать травму детства, простить и отпустить — или что там говорят эти мозгоправы? Но прощать Даби умел плохо. Иначе почему сейчас он в этом геройском клубе?

Честно говоря, ему представлялось, что попасть сюда будет сложнее. Но все оказалось так прозаично, что хотелось смеяться. Пара удачных фраз тут, незавуалированная угроза там и ма-а-аленькая доля помощи от героишки из ФПО и вуаля — двери открыты, проходи, смотри во все глаза, чем занимаются топы, когда нет риска спалиться и понести репутационный ущерб. Право слово, могли бы подойти к вопросу охраны посерьезнее что ли. Но, видимо, никому и в голову не приходило, что кто-то вообще решит собирать компромат (кроме журналюг, конечно, но этим ребятам не хватило либо такта, либо связей, раз клуб все еще на плаву).

План был простой — собрать немножко грязи на какую-нибудь геройскую сошку из низов топа, потренироваться выбивать табуретку из-под ног тех, кто привык считать себя царем положения. Но планы существовали лишь за тем, чтобы идти коту под хвост. Иначе почему сейчас на него так смотрит чертов Ястреб?

Слишком крупная птичка для его сетей. Каков шанс, что его уловками можно удержать весь размах алых крыльев, прежде чем спалить? Нулевой, пожалуй. Сейчас стоило бы прикинуться тенью около барной стойки, слиться с толпой и выскользнуть. Не рисковать, быть умнее. Просто и понятно, верно? Но вот только губы сами непроизвольно тянутся в ответной улыбке — кривой, нахальной усмешке, которая не сползает даже тогда, когда девочка рядом почти мурлычет бармену, чтобы тот записал виски Даби на счет героя. Он, конечно, и так собирался платить чужими, ворованными, деньгами. Но так интереснее.

Бармен не успевает даже поставить перед ним стакан — Даби уже на ходу вырывает его из чужих рук с такой бесцеремонностью, что янтарная жидкость расплескивается на пальцы и стойку. Ни спасибо, ни извините. Это он все пусть тоже запишет на чужой счет вместе со своими чаевыми, раз на то пошло.

— Намек понятней некуда, птичка, — скрипуче тянет он, приземляясь на диван, не размениваясь на приветствия или глупые вопросы "а можно я присяду". Спрашивать вообще гиблое дело, могут и отказать. — Хотя мог бы просто подойти и спросить. Нахуй бы никто не послал. Тебя — точно.

Даби почти лениво слизывает с пальцев капли виски прежде чем сделать глоток. Не отводит от героя взгляда — ни на чертов миг. Следит — прощупывает глазами героя, который в атмосфере бара ничуть не похож на ту выглаженную картинку из новостей. Перед ним не кумир миллионов, а новый план. Игра с высокими ставками. И от этого в животе живым огнем разгорается нездоровый азарт. А что, если... Злодей по-кошачьи щурится, чувствует, как от улыбки натянулась под скобами обожженная кожа.

— Скучаешь?

пример поста хавки;

Таких дней — по пальцам пересчитать. Одной руки. За несколько лет. Его отпускают на вольный выпас с такой щепетильной осторожностью, будто он всегда — катастрофа, накачанная алкоголем и со спущенными штанами. Будто за ним потом надо прибирать несколько месяцев, удерживая на плаву пошатнувшуюся репутацию. Будто он тут же ринется трахать всё, что плохо приколочено к полу, обязательно снимать это всё в прямой эфир и... Фантазия у Кейго богатая. Он может много чего придумать, но всё из придуманного даже близко не будет стоять с тем, что напридумывали себе там его пиар-менеджеры и прочие, прочие менеджеры, его агенты, его... все. Всё то стадо агрессивных шавок, выбранных комиссией, которое ходит за ним по пятам и не даёт лишний раз не то что посрать — вздохнуть поглубже.

И вот иногда из этого железного корсета с шипами внутрь его выпускают посидеть на дутом дорогом диване в «NDA» (могли бы не придумывать название для этого места вовсе), выпить несколько (десятков) бокалов и даже разрешают заказать себе что-то, что действительно свалит ястребиный метаболизм.

Когда-то, в первые пару посещений клуба, Кейго отрывался действительно на грани дозволенного. Не то чтобы тут что-то было запрещено строго. При желании они скрыли бы даже убийство персонала. Но тогда это действительно были закрытые вечеринки-вакханалии. Потом желание выворачивать себя наизнанку в клубке из податливых и готовых на всё за деньги людей поутихло. И вот спустя несколько лет, взобравшись в топ-5 почти на самую вершину, Кейго пытался просто тупо побыть собой.

Крылья, распахнутые во всю ширь, занимали всю спинку дивана — только здесь он давал им свободу, даже дома себе такого не позволял, потому что чёртовы папараци, казалось, были способны заснять его даже на сидушке унитаза или с зубной щёткой во рту. Выпущенные когти шерудили в кудряшках одной из хостес — она о чём-то весело переговаривалась с подругой, зная, что Таками почти не обращает на неё внимания. Они уже привыкли к тому, что большую часть времени он молчит и наслаждается тем, что к нему никто не липнет. А тепло человеческих тел был лишь данностью — тактильность была жадной, но с кем попало Ястреб обниматься не хотел.

Алкоголь сегодня был лёгким. Из закусок — ассорти из тонких слайсов дорогущей сырой говядины и куриных сердечек. Тоже сырых. Специально для Ястреба, который в исключительных случаях мог позволить себе такое меню. Иногда хотелось достать из морозилки кусок замороженной курицы и поковыряться в ней когтями. Пиарщики за такое сожрали бы его с потрохами.

Скучно не было. Было хорошо. Расслаблено, приятно, музыка не давила на уши, а посетителей именно сегодня было не так много. Видимо предстоящее объявление топ-5, где Ястреб второй год подряд занимает вторую позицию, упорно дыша в спину Энджи Тодороки, сжирало силы у завсегдатаев.

Из интересного — угрюмая морда у барной стойки. По нему сразу было видно, что он тут впервые и не в своей тарелке. Либо пришёл с кем-то в качестве плюс один, либо подмазался где надо и к кому надо. Кейго это, в прочем, не интересовало. Куда интереснее было эту угрюмую морду разглядывать. То ли специально выверенное шрамирование, то ли татуаж — чувак словно выставлял напоказ ровные ряды стежков на коже. Мысли о том, что так сложилось, у Кейго не возникло. Тут все были напоказ и покрасивше. Почему бы выделять из толпы этого парня с как будто модным, но как будто в спешке подобранным оверсайзом?

Поймав его взгляд, Кейго не сразу моргает — смотрит долго, почти забывшись, всё так же разглядывает, почёсывая когтём бровь. Лишь спустя минуту тянет улыбку, признавая, что контакт состоялся. Край крыла подталкивает кудрявую подружку, она тут же, как по команде, вскидывает взгляд, наваливаясь спиной на перья и прижимаясь к боку Кейго.

— Оплатите ему всё за мой счёт сегодня, — тычет пальцем в парня у стойки. Спутать его не с кем. Кудрявая — Мири — щурится на посетителя, улыбается и кивает, тут же подхватываясь на ноги и упархивая в сторону бармена.

[indent]"Ауч!" – гласило бы остроконечное облачко над головой Всемогущего, если бы он был взаправдашним героем американского комикса, коим он от скуки любил себя представлять, ограждаясь от всего, что ввергает обычного человека в фрустрацию, тонким слоем героической фантазии.
[indent]Провал в коммуникации с Айзавой был досаден, но Всемогущий решил не оставлять попыток добиться своего – пускай, как обычно, нахрапом, заставая врасплох. В конце концов, Всемогущий всегда знал, что нужно делать: в момент концентрации причуды он словно мгновенно отращивал глаза повсюду – на лбу, на затылке, на носках, под мышками, – и совершал действия, доведённые до автоматизма, меткие и налаженые, смертоносные. Ни одно обстоятельство не могло столкнуть его, с неторопливым упорством пылесоса поглощающего все сложности, с пути. Он был не слишком-то приспособлен к обывательской жизни с её подводными водоворотами и остроугольными камнями, но нашёл себе оправдание в том, что со всеми злодеями он справлялся с презрительной усмешкой, которая изобличает его толстокожесть и уверенность в собственных силах. В конце концов, не каждому дано быть простым человеком... Но таковым был Всемогущий – не Яги Тошинори. Яги-сенсей не спал, обернувшись американским флагом, не курил не меньше, чем Marlboro, и не ухлёстывал за всеми красотками подряд, лишь бы не думать, почему он ухлёстывает за всеми красотками подряд, боясь завязнуть накрепко возле одной из них. Тошинори, как и все, с трудом вставал с постели и с остервенением, как будто драил сковороду от пригари, чистил зубы в трусах перед мутным зеркалом; у него бывало плохое настроение, когда единственное, чего хотелось делать, – это выйти на балкон, в туман, и постоять на простудно ноющих ногах, выкурив пару сигарет; у него регулярно болела голова и он понуро сидел за учительским столом, прикрывая лицо крупными, но костлявыми ладошами; и ему, как и любому человеку, хотелось простого человеческого тепла и поддержки, и чтобы в нём видели его настоящего, а не холёного баловня судьбы с ослепительной улыбкой голливудского актёра и безупречным телом культуриста. Айзава был одним из тех не многих, кто не купился на образ не знающего ни заячьей робости, ни мучительных сомнений героя, от которого, как от выпивки, млеют все сорта женщин.
[indent]– Да, пожалуйста! – имитируя безразличие, пожал плечами Всемогущий. – Кофе здесь пока что бесплатный.
[indent]Тошинори можно было по праву считать неудачливым в люб­ви, нес­мот­ря на его прив­ле­ка­тель­ность, на галантные об­хож­де­ни­я, на богатства и на жи­вой блеск фосфорически-голубых глаз. В ученическую бытность у него была связь с юношей, тя­же­ло обо­жав­шем его; затем была скучная любовная коллизия с женщиной, ко­то­рая была хо­ро­ша со­бой и тон­ка, но их роман был не­удач­ны­м, вя­лы­м; долгие годы он просто томился незнакомками с улицы, ко­то­рые, мелькнув в его жизни, как ожог, оставляли на день-два ощу­ще­ние лёгкости, безобременённости и тут же – чувство ут­ра­ты. И тут вдруг, на старости лет, он увлёкся своим коллегой, на которого то и дело на­хо­ди­ли милые при­пад­ки стыд­ли­вой нервозности, как сейчас. Это не возникло из неоткуда: ещё в юности, когда к нему подошёл и прерывающимся от волнения голосом произнёс слова восхищения совсем ещё желторотый паренёк, Айзава Шота, – Яги-сан был на седьмом небе от счастья. Он же просто ошалел от радости, когда Айзава, после недавних событий, пришёл к нему в класс и в качестве благодарности вызвался помочь с уборкой со стола. Подавая ему в руки стопку тетрадей, Тошинори невольно поймал себя на с виду абсурдной мысли, имевшей глубинные предпосылки, что, пожалуй, занялся бы с ним любовью... Сейчас он подошёл сзади с сидящему на диване Шоте, положил руки ему на плечи и подбадривающе встряхнул, с трудом рассчитав силу, чтобы ненароком не выбить из мужчины дух.
[indent]– Забыли, – с присущим ему американским легкомыслием отмахнулся он от японской почтительности Шоты. – Об этом вообще с моей стороны говорить было бы не прилично! – его поставленный голос зазвучал без заминок и пауз, точно старательно разутюженный: подобные речи ему приходилось произносить ни раз, чтобы избавить людей от неловкости горячей признательности. – Я о другом... – здесь он уже понизил голос до доверительного шёпота. – Я о нас! – нависая сзади-сверху, Всемогущий потянул лежащие на плечах Айзавы, как эполеты, ладони на себя, тем самым прижав его вечно сутулящиеся плечи к спинке дивана, и опустил лицо, почти зарываясь носом в пух волос мужчины у завитка уха.
[indent]– Шота, неужели ты... никогда... – подбирая слова, он пару раз осёкся от перенапряжения, отчего над его вычесанной до блеска, как отполированное дерево, головой заклубилось лёгкое завихрение дымка, – никогда не думал... ну, о том, что бы... – с трудом превозмогая невозможное сизифово напряжение, отдающее в висках барабанной дробью, он вздохнул сквозь стиснутые зубы, – чтобы мы с тобой... – в полнейшем отчаяние произнёс он, понимая, что его дело безнадёжно провалено, и покрываясь с кончиков ушей пунцовыми точками – предвестниками смущения, – сходили вместе в массажный салон, например? – нашёлся, что предложить, Всемогущий, когда смятение чувств стало совсем невыносимым: нелепая отсрочка дала возможность спокойно поразмышлять о наболевшим, а также скрыть увлечённость внезапной притягательностью другого мужчины.
[indent]Так бывает, когда слишком ждёшь чего-то, – в миг провала чувствуешь пустоту и жалость. Тошинори был опустошён своей неудачей, но продолжал машинально-вальяжно разминать напряжённые плечи Айзавы.

У Уайлда сегодня — настроение выебываться, хотя, а когда его нет-то?
Хотя, выебываться — это, когда ты творишь хуйню во имя неких благих (нет) целей и собственного чсв. Когда ведешь себя как последний или хотя бы предпоследний мудак или что-нибудь в этом роде. Ник факт творения хуйни сейчас за собой категорически не признавал.

Он любовно натирал панель однорукого бандита, раритет, между прочим, пришлось обшарить все барахолки в городе ради того самого единственного и неисправного, на котором никогда не выпадут три вишенки в слотах, хоть засади в него всю свою зарплату.

За спиной — приятный звук перекатывающегося шарика в рулетке и разочарованное пыхтение мистера Шипсона, просравшего весь свой аванс офисным хомячкам за рекордные два часа. Ник деловито перекладывает телефон к другому уху, подперев его плечом, и подкручивает громкость у музыкального автомата — вторая его гордость, которую ему подарил мистер Биг (сам об этом не зная). Кстати, о нем.

— Реймонд, дорогой, я же сказал, что все верну. Как только, так сразу. Твой босс не верит моему честному лисьему слову? Вообще-то в современном мире это называется «расизм»!

А Реймонд, не менее расстроенный, чем мистер Шипсон за столом с рулеткой, тем временем продолжал заливаться: твоя, говорит, Николас, облитая продуктами жизнедеятельности голова, будет отвинчена из твоей шеи, несмотря на мое искреннее к тебе отвращение, мною лично (точка) потому что тебе, столь необремененная умом часть тела совсем не нужна (точка) а потом, Николас, я наверное вступлю с тобой в нетрадиционные отношения, которые, надеюсь, помогут тебе закрепить уроки по правилам поведения с мистером Бигом, которые ты ни полового органа не усвоил (восклицательный знак) потому что, ты, Николас, гей с деформированным позвоночником, контрацептив, грубо зашитый нитками и еще раз гей (три восклицательных знака)

Ауч, как обидно! Срочно промыть рот с мылом, Реймонд, срочно! Это у твоих братьев итальянцев может так принято, а у нас тут, между прочим, культурная столица. Тебя могли услышать дети!
Где-то сверху на посту администратора забурчал один Финник: еще раз назовешь меня ребенком, я завяжу твои яйца в узел, Ник.

— С тобой, как всегда, приятно общаться, Реймонд. Но я страшно занят, давай созвонимся попозже?

Нет, он честно вернет все долги. Обязательно. Когда сменит имя и свинтит на Гавайи. Там, на берегу океана он будет потягивать пино-коладу из стакана с этими смешными разноцветными зонтиками, и где-то там же, если вдруг вспомнит, то отправит мистеру Бигу заказное письмо с чеком.

— Ты труп, Уайлд. Бетон жрать будешь.

— Тогда придется отказаться от десерта.

Нет, Ник не страдал приливами бесконтрольной наглости, он ими наслаждался! Из-за этого, правда, иногда у него проседал инстинкт самосохранения и чувство меры, но не критично, это всегда можно было пофиксить прямой угрозой расправы. Реймонд злобно рычит и сбрасывает вызов, а Ник оборачивается к мистеру Шипсону, который смотрел на него так, словно кто-то побрил налысо всю его овечью семью. Что сегодня за парад униженных и оскорбленных?

— В другой раз повезет, мистер Шипсон. Утешительный приз, — он сует ему в руки видавшего виды плюшевого мишку, однажды застрявшего в одной из стиральных машинок, и любезно провожает его в сторону выхода, к лестнице, наверх, в постирочную зону.

— Ник, может, дашь отыграться? Я все отдам на следующей неделе..

— Ваша жена убьет меня, если я еще раз… — Уайлд распахивает дверь из подсобного помещения и..

Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце. Код красный, код красный! Финник?.. Финн?!

Ник резко оглядывается на пустующий ресеп и едва сдерживается от жеста хлопнуть себя по лицу. Очень удачно его протеже выбрал время отойти поссать. Дай дураку хуй стеклянный, он и хуй разобьет и руки порежет.

— ..Если я еще раз, не прослежу за тем, что вы стираете белое от цветного отдельно.

Он стремительно сует рандомную (неведомо кому принадлежащую) корзину с одеждой в руки мистера Шипсона и также стремительно выпроваживает его к двери. При этом Мистер Шипсон, с мишкой и с чужой одеждой наперевес, конструирует на ходу очень сложную комбинацию непонимания на своем лице, а Ник, он с трудом успевает вытолкнуть его наружу на фразе «..я отыграюсь завтра!»

— Так, так, так. Лучший офицер первого полицейского отдела не может позволить себе стиральную машинку? — разумеется, Уайлд ее сразу узнал. Такую захочешь, не забудешь. Она со своим тремором нижних конечностей всю душу способна вытрясти из ничего неподозревающих граждан.

Тебе бы к неврологу, крошка.

Ник беззаботно улыбается и подпирает плечом косяк входной двери, скрестив руки на груди. Смешливо рассматривает это очаровательное недоразумение в безразмерной толстовке.

— Или ты меня преследуешь? Я освобожусь после семи, пупс.

Люди всегда умели превозмогать боль и ужасные события прошлого. Как бы сильно не болело сердце и не сжимало душу, мы продолжаем идти вперед и просто... жить. Порой казалось, что жизнь того не стоит, а прошлые грехи тянули на безрассудство и заставляли рисковать когда не стоит. Может потому Карен и окружила себя друзьями и знакомыми с похожими настроениями, с комплексом героя, которые могли бы её понять. И все же... Те, кто сможет понять, почему-то воспринимали её иначе, пока она не заставляла их взглянуть по-настоящему.

Увидеть ту же боль, которую чувствует и она. Чтобы они поняли, почему ей самое место здесь, в полном хаосе.

Карен не умела жить среди мирных людей, она не знала спокойствия, не позволяла себе как следует отдохнуть. Так себя чувствуют адреналиновые наркоманы, от чего ей порой становилось не по себе. Неспособность жить нормально, обернутая в блестящую обертку борьбы с несправедливостью и поиска правды. Ночные кошмары перекликались с реальными расследованиями, а некоторые ночи были пожертвованы на очередные вылазки в само око шторма. Она больше не боялась, или скорее страх стал лишь одним из мотиваторов, но никак не останавливал её больше. В чем ощущалась некая проблема, которой она не хотела пока что заниматься.
Она была готова попробовать жить иначе, изменить себя ради него. Но отказ был больнее пощечины. Вполне ожидаемый, и все же... Один из знаков, что мисс Пейдж не суждено было засесть на одном месте и оставаться в тени, безопасности. Его тянуло к своей войне, она не смогла остановиться и признаться, что и сама жаждет быть полезной где-то там.

Мир продолжает жить, а вместе с ним и Карен. Боль притупилась, старые шрамы лишь слегка напоминали о том, что она потеряла и кем могла быть. В конце концов, у неё остались друзья и её миссия. Не важно что было раньше, важно то, что будет дальше. А дальше ей пришлось возвращаться к расследованиям, помощи нуждающимся, и попеременное прикрывание задницы одного буйного Дьявола Адской Кухни. Каким-то образом он вечно возвращался в её жизнь, постоянный маяк мнимой праведности, в которую сам и верил. Карен любила его, по-своему, но он не смог до конца принять тот факт, что она давно не дама в беде. Те времена давно прошли.
И она пыталась оставлять прошлое под замком, концентрируясь на настоящем.

А в настоящем её ждала нелегкая задачка. Узнать информацию о небольшой вооруженной группировке с Вест 41 стрит, они уже поднимали волну негодования и создавали проблемы местным. Миссис Рубио разбили витрину в перекрестном огне, чуть дальше по улице мистер Маркош получил серьезные ушибы, отвечая на открытые угрозы одного из членов группировки. Тот позвал друзей и стычка закончилась очень некрасиво для мужчины средних лет, который едва может себе позволить такие больничные счета. Его дочь связалась с Карен, прося о помощи, о разглашении. Полиция просто приняла жалобы, зарегистрировала обращения и на этом все закончилось. У них всегда были дела поважнее. Пока пуля не попадет кому-то в грудь и обычный "разбой" не превратится в убийство. Карен хотела верить в силу правоохранительных органов, но она слишком хорошо уже знала на что они способны и как сильно хотят вмешиваться в такие дела. Недостаточно громкие, важные. Зачем разбираться с формирующимися бандами, если можно ловить героев в масках и продвигать это как большую победу над криминалом? Немного предвзятое мнение, но оно к сожалению было основано на собственном опыте.

Одна ниточка вела к другой, один звонок к имейлу и тайным встречам за углом 41ой и 11 авеню. Секретность напрягала, но не была чем-то странным и удивительным. Карен хотела знать кто снабжает деньгами таких свежих и молодых ребят, почему они мелькнули на карте Адской Кухни сразу с амуницией, и почему никто не обращал на это внимания. Эллис ей пригрозил не лезть в это дело, чтобы снова не подвергать опасности ни её саму, ни других подопечных. Он и так с трудом согласился взять Карен назад после увольнения, во многом помог второй арест Фиска. Но он все еще не доверял ей в полной мере, чтобы вот так рисковать и репутацией газеты, и её собственной жизнью. Но то, что запрещает один, поощряет другой. Или скорее... Мэтт её услышал, запомнил, сказал держаться подальше и согласился получить хоть какую-то информацию. Безопасным путем, конечно же. Как будто расследования в сторону организованной преступности когда-либо были безопасными.

Информатор сказал забежать в один из домов на углу, с пометкой о реновации. В старых архивах оставались сведения о жильцах, предположительно где-то там была же информация на тех, кто начал эту всю заварушку. Бравые парни ведь не из ниоткуда взялись, и власть захватывают не добротой и поддержкой. Карен оглянулась по сторонам, пытаясь заметить любую слежку в свою сторону. Она крепче прижимала к себе сумочку, в которой был заряженный пистолет и перцовый балончик. Машины стояли пустыми, простые прохожие шли мимо и не обращали внимания на других людей. Карен глубоко вздохнула и рывком открыла тяжелую дверь подъезда, проскальзывая внутрь.
Тусклый свет освещал ей путь вперед, на стенах паутинкой расходились трещины, которые в таком освещении казались большими шрамами. Где-то на этажах выше еще трилась жизнь, но нижние остались без жильцов. Легкий оттенок сырости и пыли охватывал помещения, она лишь надеялась что бумажные архивы можно было спасти. Она продвигалась вперед, прислушиваясь к собственным шагам, которые эхом расходились по коридору. Архив находился прямо и налево, последняя дверь справа. Окно было закрыто решеткой, дверь пришлось открывать силой (и сбить старый замок попавшимся под руку огрызком перил). Громкий звук не потревожил ни жителей, ни призраков бывших постояльцев этого дома. Внутри было темно, но переключатель поддался и с жутким морганием едва осветил старый склад. Кроме коробок и архивов сюда сбрасывали весь мусор, вроде ненужных коробок с вещами, поломанную технику и... несколько подозрительных деревянных ящиков. Карен смогла продвинуться на несколько шагов, прежде чем её собственные начали отходить эхом к двери. Она больше не была одна. Потянувшись к пистолету к сумке, она постаралась медленно отойти в тень и развернуться, пока еще не слишком поздно...

Шаги остановились, они были тяжелыми и взвешенными. Незнакомец словно осматривался, тень ложилась меж полок и терялась за коробками. Карен мягко ступала в сторону, пытаясь разглядеть нарушителя порядка (кто бы говорил), чувствуя как её собственное сердце отбивало громкий ритм, отвечая на прилив адреналина. Шаг вперед, тяжелое дыхание, он словно искал её. Карен нащупала пистолет в сумочке и была готова направить его на незнакомца, но в последний момент остановилась, как только свет попал на его лицо.
-...Фрэнк?;

неоспоримый плюс австрии в том, что имя тото вольффа открывает перед тобой все возможные двери. не то чтобы джорджа не пускали по заведениям, но он уже трижды пошутил о том, что в случае проблем он просто позвонит своему боссу; после второго раза алекс перестал смеяться, и джорджа это самую малость побесило, потому что в день своего триумфа ему тщеславно хотелось, чтобы лучшие друзья рукоплескали каждой его шутке до потери пульса. но сердце алекса — предатель — все еще билось.

неискушенность победами кружила голову. джордж не был ни капли сыт сегодняшним днем: за каждым льстивым поздравлением умалчивалось примечание о том, что ему просто повезло. он бы, дай бог, заехал на подиум, если бы психопат на болиде ред булл не решил снова указывать всем подряд на их места. извечная тема для разговоров — может, перед стартом гонки устраивать для быков групповые терапии по борьбе с агрессией? джордж знал, какой беспощадной она может быть. спросите у макса, кого бы он скорее с радостью вытолкнул с трассы в ограждение, и ландо будет одним из последних в списке. джордж по многим вопросам был номером один.

на его вечеринке не будет никаких максов ферстаппенов. будь воля джорджа, он бы не пускал его даже на следующую гонку. здесь по его приглашению только люди, которым на него номинально хотя бы не наплевать. работники мерседес — сплошь и рядом приятные люди. обнимания с льюисом остались позади; с недавних пор поговорить по душам было невозможно, потому что, во что бы напарник ни был одет, джордж видел кроваво-красный комбинезон феррари. в следующем году его кумир станет его новой проблемой на трассе. в следующем году место под солнцем — серебряным светом их быстрых болидов — займет уже джордж. таких побед и вечеринок будет больше.

ему хотелось, чтобы всем кругом было весело, но некоторые упрямились. джордж хотел пристать к ландо с обсуждением всяких неприятных людей уже сразу, как только на проходной перед ними раскланялись даже без звонка тото, но алекс любезно попросил дать ландо время, чтобы отмучать хотя бы в голове свою неудачу. все равно он не сможет долго держать свою обиду и разочарование в себе. за это джордж его и любил: не нужно было перебирать слова, подгадывать момент или тянуть признания клещами. норрис был обезоруживающе честным, искренним до всех своих слабостей, комком эмоций, кое-как запихнутым в оранжевый болид. одна отвратительная гонка не испортит его блестящую карьеру, в этом джордж не сомневался, у него самого их было более чем навалом — не без участия ферстаппена, естественно. поводов для волнения не было.

ему нельзя было много пить; не хватало только мерзкой истории про то, как он наблевал за кресло, которая обязательно каким-нибудь чудом долетит до прессы. британская напишет, что джордж отравился ред буллом, голландская — о том, что ничего другого от него и не ждала. разной степени фальшивости поздравления тонут в грохоте отвратительной музыки. джордж, если честно, не особо любил подобный вид отдыха, но оплачивать всем виллу с бассейном тоже не собирался. когда кудрявая макушка ландо соизволила появиться на неоновом горизонте, в джордже созревали уже три негрони, четвертый — приятно холодил руку. голодный алекс ждал, пока тот напьется окончательно, чтобы заказать себе все основное меню по порядку.

джордж улыбается искренне — он всегда рад ландо. они пережили вместе слишком много дерьма, чтобы терять друг из друга из виду, когда, наконец-то, случилось что-то хорошее. теперь он официально гоняется за чемпионством, а лет десять назад просил джорджа помочь оттащить его разбитый на металлолом карт в семейные гаражи. ландо перелезает через алекса — еще одна покоренная вершина — и радостно падает на соскучившийся по сплетням диван. джордж светится; ему чертовски нравится слушать все эти комплименты, быть в центре внимания. ландо не стал бы ему врать. правда, он ожидал увидеть на чужом лице чуть больше расстроенности, но то ли бар сделал свое черное дело, то ли друг просто выкинул плохую гонку из памяти. что бы ему ни помогло — оно, кажется, работало.

ландо шутит, и джордж смеется над алексом, который чешет затылок. в конце концов, не он сегодня не доехал до финиша (в гаражах макларен надсадно вздыхали) и не приехал пятнадцатым (обычный день для уильямс).

— я старался, — подхватывает албон, — но ты как обычно недосягаем.

чтобы днфы были поводом для шуток, нужно было быть ну очень хорошими друзьями. ландо выглядит готовым к важному разговору, поэтому джордж, уставший от слишком вежливого алекса, отставляет свой стакан на стол, и смотрит норрису прямо в глаза. здесь чуть лучше слышно, чем в гуще тусовки, и не нужно орать друг другу на ухо.

— ферстаппен просто кретин, и никто ничего не может ему сделать. как долго это будет продолжаться?

он испортил ландо гонку, он и никто больше. джорджу редко удавалось без лишних ушей вылить свою неприязнь к горе-чемпиону. что бы он ни сделал, его любили даже в моторхоуме мерседес. вещи, за которые джорджа съедали в комментариях, делали макса в глазах толпы еще большим героем.

он фыркает.
— надеюсь, он попадется мне в тайном санте. подарю ему мешок успокоительных.

все становится веселее. там, где ландо, всегда весело. он никогда не остается где-то на периферии, он оказывается всегда так рядом, насколько ему позволяют. джордж щедрый до него, поэтому ему достается все и сразу: тепло его плеча, его громкий голос и не самый приятный запах от рубашки. он не обращает внимания на отжатый бокал, обращает лишь на то, что ландо очень сильно хочет напиться.

джордж закатывает глаза на возню двух придурков сбоку на тот случай, если они забыли, кто главная зануда в коллективе. если ландо и алекс даже не заметят, если прольют на себя какой-нибудь стакан, то джордж, если они опрокинут на него свое пойло, сидеть в липких штанах не намерен.

— дней без того, чтобы ферстаппен не пытался кого-нибудь убить, ноль! — драматично отсчитывает он, мечтая, чтобы эта статистика показывалась на экранах вместе с гонками.

он косится на ландо, который словно пытается казаться меньше между ними с алексом, как будто они могут спасти от его жестокого мира всяких ферстаппенов и аварий, которые заставляют тебя вылезти из машины и остаться ни с чем. но тем не менее именно он — тот, кто забрался выше всех. кто бы мог подумать, что макларен поедут, а ландо станет тем, кто бросит максу вызов. быть может, не самый уверенный бросок, но у чемпиона сдают нервишки.

джордж смеется, воображая ферстаппена в собачьем наморднике, но алекс не пьяный и он их осуждает. он не любит безвкусных шуток, тем более над максом; что-то вроде птср от чести быть вторым водителем в ред булл. они разошлись в хороших отношениях, но джордж уверен, что это исключительно заслуга алекса. с ним невозможно разругаться, даже если ты макс ферстаппен. о тех годах и том давлении, с которым покидал богомерзких быков, он не любил говорить. ландо и джорджа никакие формальные обязательства не перемывать кости бывшим напарникам не останавливали.

— прости, ландо, но это все еще позволит ему болтать не по делу. недостаточно эффективно. как вообще затыкают собак? — он чешет подбородок, — дрессировка? исключено. наш клиент необучаем.

черт возьми, он имеет право быть злым. подавленная агрессия — это именно то, что диктует поведение как у макса. по крайней мере, джордж никому не хотел причинить зла нарочно. вопрос случайностей был открыт и вызывал у него активное желание спорить. у льюиса была хорошая репутация — чистый гонщик, чистые победы. джорджу хотелось продолжить этот путь изящно; руль дергался в самый неподходящий момент.

при упоминании текилы он моментально чувствует тошноту. в прошлый раз с ней все закончилось плохо. но желание лузера — это закон, и джордж соглашается ему подыграть. в конечном итоге, главным было, чтобы ландо напился первым. сгрузить его тщедушное тельце до номера никогда не было проблемой.

джордж красноречиво смотрит на албона, намекая, что ему придется заниматься обслуживанием победителей и проигравших, и не то чтобы у него когда-либо был выбор. добрый-добрый алекс, понукать которым было одно удовольствие, но, видят боги, джордж чувствует себя сегодня таким смелым, что попросил бы принести ему выпить даже тото. (с последним днем работы в мерседесе.)

— ну, — он все равно поторопил друга, даже если тот и без слов все прекрасно понял; джордж кивнул на ландо, приложил два пальца к его шее, прощупывая пульс, — он умирает, ему нужна текила, счет пошел на минуты!

на столе было полно грязных бокалов, достаточно было принести хотя бы одну бутылку. джордж чувствовал, что у него слишком пустой желудок для таких ударных доз; о, все будет плохо. ходила легенда, что пилотам строго запрещено пить посреди сезона, но все, кто хотели, все равно это делали. рейсов до монако слишком много, чтобы переживать о том, чтобы пропустишь один.

была еще одна проблема.

— а что оскар?

все, что джордж знал о нем, было либо из официальных источников, либо против его воли, однако соседствовать с ним на подиуме было приятно. такое бывало все чаще и чаще, слишком много оранжевого, две конкурентоспособные машины, а на них пока что даже не было поводов злиться.

— он хорош. я думаю, он скоро начнет выигрывать.

Мы источник веселья — и скорби рудник.
Мы вместилище скверны — и чистый родник.
Человек, словно в зеркале мир — многолик.
Он ничтожен — и он же безмерно велик!

[indent]  Вот он — шанс. Настоящий! Стоящий! Возможно, даже последний! Возможно, даже единственный! Шанс показать, чего он стоит. Шанс показать, что он давно уже не восходящая звезда, подающая большие надежды. Показать, что он давно уже не в тени Никифорова. Шанс показать, что надежды были оправданы, а солнце российского (а, возможно, и мирового) льда теперь он, а не Виктор.    И   о н   с м о ж е т.    Он докажет!..

[indent]  Лёгкие и аккуратные шаги по льду. Выезд на первый поворот. Затихающий зал и лишь диктор вырывает Юрия из полусонного забытия своим громогласным «На лёд выходит Юрий Плисецкий. Свою короткую программу он решил катать под музыку южнокорейского пианиста и композитора Yiruma — River Flows in You. На прошлых олимпийских играх Юрий занял лишь второе место, отдав золото своему соотечественнику — Виктору Никифорову. Получится ли у Юрия заполучить золото сегодня?»

[indent]  — Получится, не беспокойся, — с пренебрежением проносится в сознании Юры, когда он заходит на очередной поворот, готовый начинать свою программу. Вот только раздражение и напряжение — совсем не то, что ему нужно сегодня на льду. Нужно отбросить всё это. Закинуть в дальний угол, как ненужный хлам, и забыть. Смыть с себя всё и уйти с головой в океан нежности и искренности. Как бы не выворачивало Юрия от подобных масок — на льду нужно уметь играть любую роль.    И   о н   с м о ж е т.

  [indent] Наконец-то несовершенную тишину зала разрывают первые звуки, задающие мягкий и гладкий, как первоклассный шёлк, мотив. Чистые, как воды горных родников, ноты ударяются о горную породу замкнутого пространства крытой ледяной арены, заливая эту холодную пустоту катка своей звонкой нежностью. Юра, подобно маленькой лодке, оставил за бортом всё ненужное, отдаваясь в руки сильным волнам океана музыки. На лице лишь умиротворённая мягкость. Кажется, что вот, тот самый момент, когда российский тигр сменил стальную непокорность на бархатистую податливость. В такие моменты весь образ Плисецкого рушился на сотни осколков, образуя новый. Он был подобен пробивающейся из земли и тянущейся к заповедному солнечному свету розе. Острые шипы его — весь остаток от того самого Юры, которого знает большинство: заносчивый, надменный, грубый… Лепестки же — он сейчас — нежный и почти невесомый, будто парящий над ледяной гладью, испещренной сотнями причудливых изгибов и резких линий…

[indent]  Движения его плавнее волн во время штиля. Весь он сейчас больше похож на пушистую ветвь сакуры, что колышет прохладный майский ветерок. Лишь прыжки срывают эту вуаль невинной мягкотелости. Лутц. Флип. И вновь дорожка шагов, которая больше похожа на поступь грациозной лани. Вновь лишь ветер, развевающий густые волосы. Вновь лишь слегка прикрытые глаза и едва приоткрытый рот. А затем вновь прыжки. Каскад. Четверной аксель. Тройной. И всё без сучка без задоринки. Тулуп. А время уже подходит к концу и, дав себе серьезный уверенный толчок, Юра выходит на завершающее вращение. В одно мгновение мир вокруг расплывается в сотни разноцветных нитей, закрученных по кругу. Лёгкие же, кажется, выдают остатки воздуха на завершающие выдохи.

  [indent] Конец.    О н   с м о г.    Он доказал всем и самому себе, что может откатать программу так, что даже Виктор будет скоблить своей челюстью пол. Пусть Юра и не знаток всех баллов, но его знаний вполне хватает, чтобы осознать — за ним новый рекорд. Губы растягиваются в едва заметной обессиленной улыбке, голова же слегка наклонена в благодарственном жесте. В конце концов, если бы не зрители, то не было бы никаких шоу и рекордов. Но всё же, шумный и рукоплещущий зал его уже мало интересует. Он сделал то, что должен был. Единственное его желание сейчас — побыстрее слинять с арены и отдохнуть в одиночестве. Без чокнутых фанатов и без приставучих тренеров. Один на один с самим собой. Покой — вот что ему сейчас нужно. Ведь впереди ещё завтрашняя произвольная программа. И даже несмотря на уже оглашённый сегодняшний мировой рекорд Юрия, ему может не хватить баллов для золота, если завтра он, не приведи боже, сфальшивит…

  [indent] Быстрые шаги и короткое «я в уборную» спасают Юру от лап команды и дают ему какое-никакое, но время на побег. Поэтому, добравшись до раздевалки, он тут же стягивает с себя успевший уже прилипнуть к телу костюм и натягивает свою обычную одежду. В завершение Плисецкий, не столько для конспирации, сколько по привычке, надевает солнцезащитные очки, бросая попутно небрежный взгляд на своё отражение в зеркале. Удостоверившись, что выглядит он (как, впрочем, и всегда) на миллион долларов, парень, наконец-то, покинул раздевалку, бросаясь к выходу с ледовой арены.

  [indent] Всю дорогу до выхода, Юрий пребывал в состоянии боевой готовности. Готов он, впрочем, был не только к тому, чтобы дать дёру, если вдруг его засекут неугомонные фанатки или внимательный тренер, но и отправить в след пару резких словечек, чтобы лишний раз не наглели. Но, как ни странно — вся дорога до выхода была весьма спокойной, и никто ни разу не обратил на него внимания. Да и людей в коридорах, к слову, было не так уж много. И вот когда Плисецкий был уже на самом выходе, предвкушающий первые глотки свежего прохладного зимнего корейского воздуха, произошло то, чего он так страшился всю дорогу. Всего один мимолётный взгляд в сторону на какую-то мелочь, и он уже влетел в кого-то из прохожих.

  [indent] — Эй! Смотри куда прёшь! — тут же завёлся с пол-оборота Плисецкий, — Хреново видишь? Глаза промой! Ну или к окулисту сходи! – не прекращая, кричал парень, даже не до конца уверенный, что это не он сам врезался в случайного прохожего. Второй же мыслью, пришедшей в его голову, стало то, что кричал он на весь холл на своём родном языке и вряд ли из здесь присутствующих вообще кто-то понял хоть слово. Третьей же мыслью было то, что случайным прохожим оказалась девушка, при том весьма хорошенькая — такой бы на обложке глянца красоваться, рекламируя очередную супер-пупер-раскрутую косметику, а не по стадионам шастать. — А?! баба? Так уж и быть живи… — небрежно бросил вдобавок Юра, даже не задумываясь о таких вещах, как банальные извинения — сейчас он скорее думал о том, как побыстрее смыться куда подальше…

Нью-Йорк. Лонг-Айленд. 1920-е.

В августе близ протоки Ист-Ривер осели лагерем бродячие артисты.

Их маленькие передвижные дома (прицепы, набитые барахлом телеги, жилые фургоны и старомодные цыганские повозки, иногда запряжённые лошадьми) протянулись вдоль западного побережья, образуя собой полумесяц. К середине недели по центру стоянки вырос просторный цирковой шатёр, а рядом с ним встали шатры и палатки поменьше — все разного назначения.

«Спешите видеть! Передвижное шоу удивительных братьев Марсо!» — кричали цветастые афиши. Листовки болтались на каждом столбе в пригороде Нью-Йорка, а потом и в городской черте, где нарядные зазывалы с хитрыми лицами приглашали всех желающих «прикоснуться к волшебству всего за двадцать пять долларов!».

Коринфянин в Нью-Йорке был проездом. Можно сказать, что он проездом жил: кочевал из города в город, из штата в штат, из Америки в Европу и обратно, по мере необходимости. Большинство людей в современном мире не могли себе позволить переезжать так часто. Слишком дорого. Слишком хлопотно. Коринфянин человеком не был — он был Кошмаром, — а потому не нуждался ни в кораблях, ни в поездах, ни в деньгах, чтобы оказаться там, где ему хотелось быть.

Прямо сейчас Коринфянин замер у высокого уличного билборда. На синем фоне с золотыми звёздами ему улыбались двое усатых мужчин в полосатых костюмах. Сперва могло показаться, что на фото они стояли обнявшись, вот только вертикальные полоски на их пиджаках сливались друг с другом на уровне грудной клетки — там же, где буквальным образом соединялись их тела.

«Сиамские близнецы», — догадался Коринфянин. 

Ну, конечно. Ни одно уважающее себя шапито не обходится без парочки уродцев.

Гермафродиты, бородатые женщины, люди-скелеты и люди-слоны, кривоногие карлики, горбуны, безрукие (или безногие) ветераны войны, все они — отвергнутые обществом, — обретали приют под сияющим куполом цирка.

Там, откуда Коринфянин родом, их приняли бы с распростёртыми объятиями.

В мире людей, этих несчастных называли «фриками» и платили хорошие деньги, чтобы на них поглазеть (или их потрогать).

— Сэр, простите, так вам нужен билет? — заговорили с ним из-за стойки. — Представление скоро начнётся.

Коринфянин обернулся на голос. Женский голос.

Девушка за билетной кассой была совсем худенькой, угловатой, носила тугой неудобный корсет, который поддерживал её спину, а ещё она была альбиноской. Белые волосы заплетены в косы, такие же белые брови и белые пушистые ресницы, без единого намёка на пигмент.

— Полагаю, что нужен, — улыбнулся ей Коринфянин, оправил шляпу и потянулся за бумажником, спрятанным во внутреннем кармане пиджака.

Девушка улыбнулась ему в ответ. Глаза у неё были водянистыми, то ли серыми, то ли голубыми, на свету они отливали красным, как это бывает у крыс. Пожалуй, Кошмар хотел бы знать, какие они на вкус, эти её крысиные глаза, но попасть на представление ему хотелось больше.

Девушка со всей ответственностью пересчитала купюры. В полумраке киоска ей приходилось щуриться. Как и большинство альбиносов, она была подслеповатой.

— Здесь больше, чем нужно! — крикнула она, высунув голову из окошка. — Сэр?

Ответа не последовало.

Щедрый джентльмен в тёмных очках и канотье уже растворился в толпе за воротами.

* * *

В цирковом шатре было шумно. Пахло карамелью, дешёвыми духами и кислым потом, от которого щекочет ноздри. Собралось много людей. На премьеру народ всегда набивался битком. В поисках свободного кресла Коринфянину приходилось продвигаться в почти полной темноте — верхний свет уже приглушили в ожидании артистов. Любой человек на его месте запнулся бы, отдавил кому-нибудь ноги, столкнулся с другими блуждающими, которым приспичило выйти-перекурить за пару минут до начала представления.

Ничего из этого не произошло.

Кошмары в темноте рождаются. Им не нужны глаза, чтобы видеть.

Подходящее местечко нашлось в правом углу. Не самый лучший вариант, но очаровывать зрителей в первых рядах, а тем более к ним подсаживаться, не было ни времени, ни желания. Появись Коринфянин чуть раньше, он мог бы решить этот вопрос привычным для себя образом, может даже завести пару интересных знакомств.

Впрочем, такая возможность ему ещё представится.

Вспыхнули софиты. Загремела музыка. Разъехался в стороны тяжёлый занавес.

Под куцые хлопки показались братья Марсо в полосатых костюмах — как на билборде. Близнецы были высокими, загорелыми, с подкрученными острыми усами. Они шагали по сцене в четыре ноги. Их фигуры срослись друг с другом в вечном объятии и вынуждали обоих передвигаться слаженно, в попытках сбалансировать всю эту сложную анатомическую конструкцию.

— Леди! — завёл один.

— ...и джентльмены! — тут же подхватил второй.

— Добро пожаловать на шоу удивительных братьев Марсо! — эту фразу братья зарядили в два голоса.

Зал взорвался аплодисментами.

Коринфянин оскалился в предвкушении. Белые зубы сверкнули в полумраке.

— Сегодня мы докажем вам, что наш мир всё ещё полон загадок и волнительных тайн, непознанных современной наукой! А может и вовсе недоступных для человеческого понимания. Существа, которых мы представим вам этой ночью, не просто поразят ваше воображение — о нет, дамы и господа! — они заставят вас трепетать! Заставят вас выпрыгнуть из своих кресел и поверить в то, что тени за вашим окном это не просто тени, а ветер — не просто ветер! Все мы когда-то вышли из тени. Разве не так? И все мы, в глубине душим, знаем, что настоящие чудеса существуют! Добрые или злые. Большие или маленькие. Чудеса на любой вкус, цвет и размер случатся сегодня! Здесь и сейчас! Только для вас!

Выход братьев Марсо взбудоражил публику.

Во-первых, речь у них была донельзя складной, хорошо поставленной, а голос низким и звучным, с налётом рычащей французской экзотики. Во-вторых, они умели эффектно двигаться. Покачивались почти синхронно, словно плыли в танце, размахивали длинными конечностями, передавали (иногда перекидывали) микрофон из руки в руку, заканчивали друг за другом фразы — без заминки или даже паузы, — на одном дыхании.

Коринфянину эти двое напоминали хищное колченогое насекомое. Гигантского двухголового богомола, а может быть паука, который научился носить костюм и говорить по-человечьи — так проще заманить людей в свои липкие сети.

— А сейчас мы приглашаем к нам гостя из мрачных румынских лесов, — братья понизили голос, подогревая интригу, — он, рождённый волчицей в ведьмину ночь…

Что-то изменилось. 

Близнецы продолжали вещать со сцены, но Коринфянин больше их не слушал. Или не слышал? Все голоса и звуки в шатре смешались в неразборчивый низкий гул. Это было похоже на засвеченный снимок. На предчувствие беды, которая длинными острыми пальцами пробирается к тебе за шиворот. Кошмар оглянулся. Когда он поворачивал голову, то заметил как странным образом искривилось время. Люди аплодировали. Вернее, они пытались аплодировать. Их ладони тянулись друг к другу невыносимо медленно; распахнутые глаза блестели в обрамлении таких же неповоротливых век. Коринфянин подумал о мухе, увязшей в смоле, но всё ещё живой. О том, как едва шевелятся тонкие лапки и дрожат хрупкие крылья.

А потом он увидел Её.

Сумасшествие. Мания. Кахн. Делириум.

У младшей из Бесконечных (как и у всех них) много имён.

Делириум мялась между рядов с растерянным видом. Её легко было спутать с циркачкой, одной из труппы братьев Марсо. Если бы Коринфянин никогда не встречал её прежде, он мог бы даже допустить такую мысль, но простые циркачки не умеют плавить время — или же плавить людям мозги.

Зачем она здесь?

Обязанности верховного старейшины тяготели настолько, насколько это было возможно. Пыльная рутина изо дня в день на протяжении многих веков, ничего не менялось, все выполнялось машинально, однообразно, все эти ритуалы, бумаги, проверки, встречи с мудрейшими, наставления для народа. Иньюэ-цзюнь, испивающий Луну, его все почитали, любили и уважали, благодаря ему народ видьядхара не был угнетаем. И можно было сказать, что Дань Фэн, как и все его предшественники, был доволен и четко следовал правилам, можно было, да, до определенного момента. Что-то изменилось в его сознании, в его отношении к людям и всему миру в целом. И причиной этих изменений стал обычный смертный, звучит, действительно, глупо, но каким-то чудесным образом так и случилось.

"Инсин", это имя за столь недолгий срок отпечаталось у Дань Фэна в сознании, словно вчера помнил тот день, когда впервые увидел его, обычного подростка, которого, как позже выяснилось, генерал Хуайянь с Чжумина привез на Лофу обучаться кузнечному делу. То как старейшина, мирно прогуливаясь по тихим улочкам, защитил этого самого подростка от хулиганов. В фиалковых глазах паренька не было страха или благодарности за спасение, в них горел огонь. "Да, я маложивущий, но каждый уготованный мне день я проживу каждый уготованный мне лень так как хочу сам, я горжусь тем кто я есть." Судьба развела их на десять лет, крохотный срок для видьядхары, но достаточный для человека, чтобы он изменился до неузнаваемости, но Дань Фэн узнал, узнал его, этот громкий уверенный голос, эти пылающие жизнью фиалковые глаза, хоть и не был уверен, что его так же узнают в ответ. Именно тогда они узнали имена друг друга и Инсин пообещал вернуть ему долг десятилетней давности, Дань Фэн не понимал какой долг, ведь он не сделал ничего такого, но в ответ ему лишь презрительно фыркнули.

С тех пор они были практически неразлучны, он сам, мастер меча Цзинлю, ее ученик Цзин Юань, несносная девушка, но прекрасный пилот Байхэн и...Инсин, что успел стать мастером Печи и лучшим кузнецом Сяньчжоу. Их прозвали Заоблачным квинтетом, что мог преодолеть любую преграду, победить даже самого сильного врага, но что самое важное, они были друзьями.
Это слово, друзья, было такое непривычное и новое для драконьего старейшины, только с ними он мог чувствовать себя свободным и... обычным, тем, кто просто живет свою жизнь. Пусть эти мгновения и не были долгими, но каждое из них Дань Фэн хранил как сокровище, особенно моменты с Инсином. Этот громкий и моментами наглый человек говорил и делал такие вещи, от которых у видьядхара волосы дыбом стояли, но это не мешало им понимать друг друга с полуслова, из всей пятерки Дань Фэн чувствовал самую сильную связь именно с ним. Высокомерный кузнец и горделивый дракон, именно так их прозвали друзья, по-доброму подшучивая при любом удобном случае. Верховный старейшина должен знать все тайны этого мира, но даже он не понимал в какой момент он начал чувствовать что-то большее, чем дружба, которая так же была для него в новинку. Все чаще и чаще он предпочитал общей компании только Инсина, ему не каждый день или даже неделю выпадала возможность покидать свой пост старейшины и Дань Фэн мог думать только о том, чтобы увидеть эти глаза, услышать чуть хрипловатый голос, рассказывающий ему о простой человеческой жизни.

Не в состоянии понять, что делать с этими чувствами, Дань Фэн был заперт в своей голове и подбирал ключи к этой загадке, ответ на которую, опять же, нашел не он. Ответ нашла ночь, две чарки вина, внезапно пришедшая идея исполнить Облачные Гимны Инсину и сам Инсин, который остановил захмелевшего дракона поцелуем.
Это стало их тайной, их секретом, который они никому не могли доверить, друзьям же все было уже давно настолько очевидно, что в объяснении они уже давно не нуждались. Дань Фэн был счастлив, впервые за все время своего существования, он почувствовал, что живет.

Переулок Аураматонов практически опустел, лишь пара захмелевших зевак шатались туда-сюда, когда с разных коцнов к причалу подошли две фигуры.
— Фэн~а, давно не виделись, — молвил высокий мужчина в одежде комиссии по ремеслам.
— Всего месяц прошел, А-Син, — ответил видьядхара, снимая с головы капюшон
— Целый месяц, господин Верховный старейшина.
Дань Фэн взял Инсина за руку и слегка наклонил голову, касаясь лбом груди кузнеца. От него всегда пахло сталью и жизнью, именно так охарактеризовал этот запах для себя дракон и при каждой встрече не мог удержаться от того, чтобы вдохнуть его и снова почувствовать себя свободным хоть на это самое мгновение.

[indent] Оглушительный стрёкот будильника вонзается в уши подобно пчелиному жалу. Резким уколом врезается прямо в дремлющее сознание и пробуждает его волной паники и болезненным спазмом. Билли подскакивает, усаживается на кровати и судорожно оглядывается вокруг в поисках такого ненавистного сейчас звона. Замечает будильник и одним резким движением отключает его, падая обратно на подушки.
[indent] Тишина. Такая сладкая, густая, словно свежие сливки, смягчающие горечь и терпкость крепкого, только сваренного кофе. Настолько приятная и ласкающая исстрадавшиеся за какие-то мгновения уши, что, кажется, Каплан ждал её всю жизнь. Да и усталость в теле такая, словно этот долгий крепкий сон – именно то, что ему давно требовалось.
[indent] Веки вновь поднимаются. Взгляд лениво бежит по солнечным бликам на потолке, а губы трогает едва заметная улыбка. Тишина. Покой. Лёгкость. Он ощущает себя так приятно, но вместе с тем так странно, словно просто оболочка от человека, который до этого тащил на себе слишком много, а теперь наконец смог всё это отпустить.
[indent] Билли смахнул вяло текущие мысли, сморгнул пару раз и вновь сел на кровати, потягиваясь и разминая затёкшие словно свинцом мышцы, ощущая приятное наслаждение и легкий позыв к зевоте.
[indent] При всё этой странной лёгкости была вокруг и ещё одна странность. Опустошение это задевало его не только физически и морально, но и ментально. Вот он сидит здесь, потягивается, смотрит за окно… А где это здесь? Кто он? Что должен делать после пробуждения? Куда идти? Всё это как-то сумбурно и скомкано в его голове. Настолько, что память в этих местах больше похожа на наспех стёртые записи от карандаша – слов нет, но мутные пятна и тёмные катышки от ластика выдают тот факт, что здесь когда-то что-то было. Но что?..
[indent] Первая волна паники пробегается по позвоночнику мелкой дрожью. Бежит стремительно, заставляя подняться едва заметные волоски. Суженый зрачок судорожно цепляется за мутную картину за окном. Вроде ничего такого. Обычный пригород. Частный сектор с большими домами, просторными лужайками с газоном, редкая уместная посадка деревьев, что дают необходимую тень в солнечные дни, подобные этому. Смотреть на всё это смысла попросту нет. Билли смотрит, а в голове всё также пелена.
[indent] Ком подкатывает к горлу. Билли вскакивает с постели, натягивает первую попавшуюся под руки одежду и бежит прочь. Из комнаты, из дома, из […].
[indent] Солнце высоко над горизонтом, но, несмотря на это, совсем на палит, выжаривая из тебя пот, как жир из мяса на раскалённой сковороде. Лёгкий ветерок, лениво играясь с листвой, приятно разбавляет эту теплоту, не достигшую ещё отметки «жара».
[indent] Билли оглядывается по сторонам, замечает в отдалении несколько человек и решает двинуться к ним. Всё-таки, раз он здесь живёт, то наверняка они его знают и смогут помочь.
[indent] Быстрым шагом Каплан настигает первую жертву своих расспросов, но замирает в паре метров буквально за мгновение до первого сорвавшегося с губ слова. Мужчина явно был не в себе. И Билли заметил это лишь сейчас, оказавшись в относительной близости и увидев, что тот уныло елозит газонокосилкой по давно уже выстриженному газону. Смысла в этих действиях попросту нет. Уж точно не с той монотонной вялостью, с которой это делает этот господин.
[indent] В несколько несмелых и аккуратных, опасливых шагов Билли обходит мужчину и пытается заглянуть в его лицо, но тут же отшатывается, отступая назад. Непринуждённая улыбка из рекламы майонеза никак не вязалась с опустошённым взглядом, который просто вгонял в панику. Вряд ли даже у самых обколотых пациентов психиатрических больниц бывает настолько пустой взгляд. Билли не видел в жизни ничего подобного. Ну или ему казалось.
[indent] Вопросов становилось всё больше. Страх застилал глаза мутной пеленой и клокотал комом в горле. Билли судорожно пытался вдохнуть полной грудью, но сбивался уже на середине и просто сипел, оглядываясь по сторонам.
[indent] В попытке разобраться он дёрнулся дальше, к следующему человеку – миловидная женщина средних лет медленно прогуливалась с коляской вдоль дороги. Билли обогнул её, останавливаясь почти на пути, и вновь оцепенел. То же выражение лица, та же пустота в глазах. И пока ступор всё больше тянул Каплана вниз, женщина уже успела пройти мимо, а взгляд Билли невольно уцепился за пустоту в коляске. Никого. В ней не было даже намёка на ребёнка. Тогда… Что это вообще всё?
[indent] Страх уже не бежит мурашками по коже, он трещит в костях и выворачивает суставы, сжимает лёгкие, выгоняя остатки воздуха, смешивает органы в животе, заставляя их спутаться, как рваные нити. Билли смотрит вокруг и ничего не понимает. Прекрасная картинка больше походила сейчас на плохую развязку фильма ужасов…
[indent] Билли вновь срывается с места и бежит вперёд. Вперёд? Есть ли вообще здесь это вперёд? Или он просто будет бежать по кругу, пока силы и рассудок не покинут его бездыханное тело? Мозг судорожно пытался найти хоть что-то знакомое, хоть что-то понятное, объяснимое, но тщетно метался за бегающим в панике взглядом, не находя и толики той надежды, на которую надеялся.
[indent] Он пробежал уже… Сколько? Улица сменяла улицу, но итог всё такой же. Или? Люди вокруг стали живее. Вместо монотонных действий они выполняли уже какие-то последовательные, но закольцованные комбинации. Некоторые уже поднимали взгляд на него, реагировали, даже вступали в диалог. Но все, как один, не знали его и будто бы даже смотрели как-то сквозь. Тем не менее, это давало Билли надежду. Он продолжал бежать, пока наконец не остановился словно по наитию и не замер прямо на дороге. Что-то внутри вдруг ёкнуло, и он медленно обернулся назад.
[indent] Обычный дом. Такой же, как и все прочие. Но что-то в нём странно привлекало Каплана. Тянуло неведомой силой так, словно все ответы находятся именно за этой дверью. Шаг. Второй. Третий. Все они несмелые, но такие необходимые, что, кажется, вся его жизнь сейчас зависит лишь от них.
[indent] Подойдя к двери, он несмело тянется к дверному молотку и тихо стучит, шумно сглатывая и опасливо отступая на шаг назад. За этой дверью либо ответы на все его вопросы, либо источник всех этих недоразумений вокруг. В любом случае, это какой-никакой, но конец…

Это была работа совсем не для него. Тут куда лучше подошел бы снайпер, совсем даже не обязательно герой - просто человек с хорошей винтовкой и острым зрением, обладающий терпением, чтобы часами лежать на крыше, выжидая удобный момент.
Конечно, ему говорят, что убивать Икса вовсе не нужно. И вообще, нельзя убивать вне турнира, это ведь все знают, а от него требуется всего лишь проследить, собрать информацию, как можно больше подробностей, и при этом остаться ни для кого не замеченным.
Смешно. Хотели бы информацию - разве бы стали обращаться к лучшему из убийц?

Лучший из убийц порядком пригрелся на выбранной позиции, только вместо винтовки у него обычный бинокль.
Он лежал на крыше так долго, что начал различать мелкие трещины в бетоне, запоминать скрип металлических креплений, ловить изменения ветра кожей. Город под ним жил своей жизнью: где-то лаяла собака, хлопала дверь подъезда, проносились машины, и все это сливалось в ровный, убаюкивающий фон, который он умел отключать.

Рано или поздно все равно придется сокращать расстояние, и он бы не без удовольствия порылся в вещах Икса до того, как встретиться с ним лицом к лицу - но это лишь есть получится выяснить, где же он все-таки живет.
Пока что шел третий день наблюдения, и ничего у Призрачного клинка не получалось. Каждый день был похож на предыдущий: одни и те же маршруты, те же лица, та же пустота. Он отмечал закономерности, фиксировал мелочи, но ни одна из них не складывалась в цельную картину. Это было неправильно. Даже одиночки обычно оставляют следы — слабые связи, случайных знакомых, привычные места. Здесь же словно кто-то аккуратно стер все лишнее.

Икс не принадлежал ни к какой корпорации, и было похоже, что у него нет даже менеджера. Ни одной опорной точки, которую можно было использовать - взять, например, в заложники, задать пару вопросов, предложить поменяться. Призрачный клинок не стеснялся никаких эффективных методов, а некоторые даже любил, но отсутствие информации здорово связывало ему руки.
Придется похищать самого Икса, но здесь самоуверенность уступала рациональности - легко не будет. Потому-то он ждет и никуда не торопится, запоминает появляющихся на улице людей, в основном подходящих по возрасту мужчин: кто, когда, в каком направлении…
Рано или поздно все удастся, нужна только настойчивость, а этого добра у Призрачного клинка навалом.

И вот - “рано или поздно” наконец наступило.
Бинокль, наверное, уже начал прирастать к его лицу, но наконец в круглом поле зрения мелькнул знакомый образ. Не Икс, каким он появился впервые на турнире, но другой герой, чья сияющая улыбка заставляли зубы всякий раз сжиматься от раздражения.
Слишком яркий, слишком открытый, слишком неуместный для этого района. Его появление резало глаз, как плохо замаскированная ловушка.

Смайл точно не жил здесь. Просто не мог здесь жить. Интуиция, отточенная годами, говорила об этом громче любых отчетов. Призрачный клинок торопливо написал в агентство, чтобы лишний раз проверить эту информацию, получил подтверждение и снова стал ждать.
Когда стемнело, он начал методично проверять одно за другим окна многоэтажки, куда Смайл вошел и откуда пока так и не вышел, но не успел добраться даже до половины, когда его фигура вновь появилась на улице - он уходил.

Что ж: Призрачный клинок теперь точно знал, в каких квартирах искать не нужно. Оставшиеся он проверит снизу вверх; он только замер еще ненадолго, гадая, стоит ли делать это сейчас, или дождаться другого визита Смайла. Возможно, ждать придется долго - дни, недели, - но во времени его никто не ограничивал.
Никто, кроме собственной гордости. Он любил справляться с работой быстрее ожидаемого.

Он начал с нижнего этажа. Без труда взламывал двери, бесшумно проникал внутрь - даже если там были хозяева, они могли заметить разве что легкое дуновение сквозняка там, где его не должно было быть. Призрачный клинок заслуженно получил свое имя, и с каждой новой дверью он испытывал одновременно злость из-за того, что Икса там не было, и удовлетворение - все же работу он делает на отлично.

— Я хочу уехать отсюда, — говорит Люсьен, смотря на то, как Кри и Бревин растеряно переглядываются.

— И куда ты хочешь податься? – хмыкает Бревин и вытирает от крови шпильку, которой закалывает свои светлые волосы.

— Шейдикрик Ран. Отстойник для убийц, нёмников и прочего сброда. Как раз для меня.

«Куда-нибудь подальше от Цветочного Двора» — остаётся невысказанным.

Бревин тогда ответила, что Рексцентрум – точно такой же отстойник для наёмников, как и Шейдикрик Ран. И, если ни там, ни тут контрактов не предвидится, то какая разница, где пухнуть с голоду. Кри только уши к голове прижала, мол, я пойду туда, куда и Люсьен. Вот и весь разговор. Ах да, был ещё один аргумент: Тётушка Мама перестала отвечать Бревин на письма, а её дом – буквально единственное место, которое ещё могло принять охотников ордена Кларет. Бевин – её сладкая, любимая девочка [исключая то, что оба брата давно мертвы], а подвал у неё – по подростковым воспоминаниям самого Люсьена – не так уж и плох.

Да. Бревин – сладкая и любимая девочка, особенно когда снимает верхнюю одежду и остаётся только в синей ткани, которой перетягивает грудь так, что едва-едва видны верхние два крыла вытатуированной под ключицами бабочки. Крупная, как и все полуголиафы, решающая любой вопрос кулаками, но, тем не менее… да.

Они договорились, что отправятся в Шейдикрик Ран хотя бы ради того, чтобы проведать Тётушку Маму. Если старуха не отвечает на письма только потому, что на что-то обиделась, то это её проблемы. Отправление – через пару дней с какой-нибудь попутной повозкой; едва ли оставшихся жалких медяков хватит на то, чтобы оплатить аренду целой повозки с двумя лошадьми только для них троих.

Где-то в это время подворачивается письмо, которое как раз сулило несколько монет в довесок к скудным запасам. Хотя Люсьен не то, чтобы жаждал снова идти в Академию.

— У тебя, Тавелль, всё равно сейчас нет контрактов. — Весс ДеРогна жмёт плечами, укрытыми дорогой тёмно-зелёной рубашкой с чёрно-узорчатыми рукавами. Люсьен вынужден согласиться. – Отдашь книгу в «Подушечном складе».

Книга – это что-то из томов, которые охотники недавно приволокли архимагу в заколоченном ящике. Люсьен сразу почувствовал это: точно такой же мерзкий холодок по спине, из-за которого чудится, будто повернёшься спиной – и книга на тебя нападёт. В буквальном смысле. Или что книга может подслушивать. Весс тогда недоверчиво покачала головой, она не ожидала, что Люсьен настолько восприимчив к магии. Да он и сам не ожидал.

— Кому отдать? Ты же говорила, что книги лучше держать под присмотром Ассамблеи.

Естественно, вторая часть вопроса остаётся без ответа. Весс ДеРогна сухо описывает Люсьену человека, который прийдёт в трактир: он должен будет сказать фразу, связанную с кануном багровой полуночи. На внешность, разумеется, обратить внимание. Тогда книгу можно будет отдать.

Люсьен забирает том, завёрнутый в несколько слоёв бархатной ткани, с плохо скрываемым отвращением на лице. Ему не нравится то, что он чувствует от этой книги.

На дорогу до трактира хотя бы дали денег и не пришлось думать, где достать рикшу. Если бы все проблемы решались по щелчку пальцев, то Люсьену не приходилось бы перебиваться из состояния «у нас есть десяток золотых – мы богаты» до состояния «сегодня у нас суп с блохами и скажите “спасибо”, что еда в принципе есть». Они заслуживали большего: и он, и Кри, и присоединившаяся к ним в ордене Бревин. Смотреть на то, как они позволяют ему вести их, и при этом отчаянно не видеть быстрого способа улучшить их положение… достаточно жалко.

В «Подушечном складе» достаточно народу: под вечер работяги предпочитают отдыхать, чтобы найти в себе хоть какие-то силы работать следующим днём. Люсьен привычно скользит взглядом по залу, думает о том, что Бревин бы отметила – «много людей, меньше шансов что кто-то за гомоном подслушает разговор». Она неплохо умеет вести переговоры, и Люсьену буквально приходилось ещё год назад добиваться, чтоб она позволяла ему самому вести дело и не натягивала вожжи контроля до предсмертного хрипа.

По крайней мере, пока за столами не видно никого, кто хотя бы близко походил бы на описание ДеРогны. Люсьен выбирает один из немногих пустующих столов, бурчит подошедшей девушке о том, что ему будет достаточно кружки эля [и совсем замечательно, если не разбавленного колодезной водой], а книгу предусмотрительно прячет рядом с собой, не рискуя выкладывать на поверхность стола.

Кри бы сейчас сказала, что надо было хотя бы Отиса с собой взять: в огромных безразмерных шмотках халфлинг похож на лохматого ребёнка, ем часто и пользуется. Вот только Люсьен даже не сказал им, куда отправляется: задачка от Весс выглядит подозрительно простенькой, и было бы неплохо как можно скорее с ней покончить.

"Что же с тобой стало, Индро".
Задает такой правильный, главный вопрос Ян.
"Я и сам не знаю, Ян," — отвечает мысленно Индржих и только качает головой, всё также боясь открыть глаза.
Нос щиплет. В уголках глаз тоже. Когда он плакал в последний раз?.. Вот так беззаветно?..
Может, когда вернулся в Скалицу впервые после тех страшных событий и увидел отца и мать, так и лежащих прямо на земле под дождем? Кажется, да.
Только тогда некому было утереть с его щеки соленую слезу.

Голос Яна выдает его уверенность в завтрашнем дне. Такой сумасшедшей уверенностью — в чем-то откровенно безумной, — мог похвастаться только этот пан Птачек. Может быть только благодаря своему безрассудству и оптимизму он всё ещё был жив и не сбредил от ужаса.

Индро с трудом открывает глаза, повинуясь чужой ладони на своем подбородке. Его голубые глаза блестят в свете очага — сейчас особенно сильно. Он смотрит на Яна с тоской. И безмерной благодарностью.
Кажется, он бы просидел так добрую половину жизни — просто глядя в глаза Птачека. Глядя на его расслабленное, украшенное доброй нежной улыбкой лицо, еще более красивое в полутьме, чем обычно.
Мысли о неизбежной кончине никуда не уходят, но хотя бы ложатся на дно сознания, теряются в иле и песке — точно там их никто не найдет. Индро не верит в то, что Ян прав. Но всё равно поддается его настроению — пусть хотя бы сегодня. До тех пор, пока не взойдет солнце.

По всему телу пробегает дрожь, стоит Яну потянуть Индро ближе к себе. И он, точно ребенок, не медля цепляется за пана, вгрызаясь скрюченными пальцами в его спину. Вжимается щекой в теплую грудь, сдавливает пана в крепком-крепком объятии, от которого так веет отчаянием. Так цепляется утопающий за свою соломинку.

Ян гладит его по волосам, пряча в кольце объятия, и от переизбытка чувств — плохих, хороших, — Индро вновь сжимает веки, роняя соленые капли на собственную рубаху.
Рыцарь слышит голос пана будто-то бы там, где он зарождается — прямо в сердце. И этот вибрирующий гул действует словно успокоительное. А крепкие объятия спасают Индро, отводя его от этого края бездны.
И только нестерпимая тоска окатывает Индро с ног до головы, когда Ян слегка отстраняется. Он хочет заглянуть в глаза своего рыцаря, в которых сейчас отражался медленно догорающий огонь камина.
После его фразы Индро переводит на него взгляд, будто пытаясь прочесть в глазах пана то, чего он не сказал.
Стоило быть уверенным, что он говорил о нем, об Индро. Но даже сотая часть мысли о том, что в жизни Яна есть ещё те, ради кого ему нужно и должно жить, удерживает его от того, чтобы упасть с головой в собственные нежные переживания.

Что-то запускается внутри Индро. Будто сломанный механизм часов. Один удар молотком — и вот шестерни закрутились снова как шальные. Минута слабости была окончена, он должен был вновь стать собой. Тем собой, к которому привыкли все вокруг.

Он отклоняется от Яна, принимая вертикальное положение, внутренней стороной запястья спешной вытирает глаза, стирая остатки собственной трусости.
Мягкая улыбка украшает его лицо, в уставших глазах мелькает благодарность и нежность, когда он смотрит на Яна в ответ.

— Плохой день всего лишь плохой день, а?.. — улыбается он шире, напоминая Яну его собственную философию, которой он когда-то давно поделился с ним в Небакове, — спасибо Ян, — Индро накрывает своей ладонью чужую и сжимает пальцы, надеясь так сказать о силе своей благодарности, — мне повезло, что ты рядом. Хоть я иногда и сам этого не осознаю, — он грустно ухмыляется, бросая ещё один взгляд на Птачека. Внимательный и теплый... и может быть немного тоскливый, — так смотрели на чужих жен, — но не из-за Житки. Скорее из-за судьбы, которая с самого начала ставила их на тропинки, что никогда не должны пересекаться.

— Тебе нужно отдохнуть, — наконец, говорит Индро спустя паузу, — лучше не пренебрегать сном. Кто знает, когда снова удастся нормально поспать, — он вздыхает, поднимаясь с места и бросая еле слышное, — и удастся ли...

Взяв из сумки свою теплую накидку, Индро вышел из скрипториума в библиотеку.
Устроившись на одной из лавок и обернувшись накидкой, он уставился в неподвижно лежащего стражника. Нельзя было пропустить тот момент, когда он проснется. И хоть Индро знобило, он соскребал остатки сил и самообладания, чтобы не расклеиться окончательно.

Когда первые лучи коснулись пола в библиотеке, Индро уже сидел в одной рубахе, таращась на собственные ноги. Весь остаток ночи он потратил на воспоминания. Оказалось, в его жизни было так много всего...
Ему даже удалось услышать за дверью, ведущей в коридор, суету и разговоры — он решил, что кто-то ещё пал жертвой хвори.

Стражник дернулся, завошкался. И принялся мычать и стонать, пытаясь раскачать лавку и развязаться.
Индро, который в середине своего ночного дежурства практически готов был расстаться с жизнью из-за озноба, слабости и ломоты в костях, вдруг почувствовал себя немного лучше и, решил он, даже согрелся.

Встав с места на не вполне твердых ногах, он подошел к стражнику.
— Торопишься сообщить обо всем аббату?.. Огорчу тебя. Он в лазарете, скорее всего его взяла хворь, которая теперь хозяйничает в монастыре вместо него. Ты подумай об этом, а я пока пойду разбужу пана Яна. Пусть он решает, что с тобой делать.