-... и обязательно напомните Дориану, чтобы он притащил свою тощую задницу в понедельник, иначе я заблокирую ему все поставки, и уж поверьте, мне хватит сил, чтобы напомнить ему о том, что обязательства нужно исполнять вовремя! - Аурелион рявкал в трубку так громко и так надсадно, что, казалось, несчастный пластик вот-вот лопнет в пудовых руках мэра.

Было всё просто - Дориан Грегори, поставщик материалов для ремонта больницы, снова проебался по срокам доставки, заставляя Аурелиона скрежетать зубами от злости и сдерживать себя от попыток наслать на нерадивого работника стройпрома трехдневный понос. Да, он знал, что так делать нельзя. Да, он прекрасно понимал, что насылать такие порчи - себе во вред. Да, он знал, что род не одобрит такого пустого применения его немалых сил.

Но как же хотелось иногда послать всё к чертям и просто насладиться маленькой местью!

- Надеюсь, вы меня услышали, я не буду повторять дважды, - теперь голос Аурелиона звучал куда спокойнее, хотя злость так никуда и не делась. Он обязательно выплеснет её попозже, этим вечером, когда сядет за руль авто и помчится по дорогам ночного города, чтобы снова и снова испытать те ощущения, тот кайф, то жгучее удовольствие, что разливается по венам едким, но таким приятным ядом.

Смерти он не боялся - он, в конце концов, могущественный колдун, и зачаровал свою гоночную мазду, чтобы её не заносило слишком сильно, чтобы руль был послушнее, и много чего ещё. Прокачал так хорошо, как бы не смогла ни одна автомастерская - просто потому, что такие услуги ни один сервис бы не смог предложить.

Бросив трубку на рычажки, Аурелион откинулся на кресло, потирая пальцами нос. Голова начала побаливать из-за усталости, а глаза ныли из-за постоянного просматривания дурацких счетов и смет, которые ему переслала секретарша, сидящая через дверь в приёмной. Несколько часов просмотров в экран не пойдут на пользу никому, тем более колдуну, чей возраст перевалил за несколько веков. Может быть, стоило всё отдать заместителю? Пусть он бы и прыгал вокруг этого поставщика, пока Аурелион не сорвался, и не наслал на него...

- Хватит, - он отодвинулся в сторону от стола на кресле, чьи колесики зашуршали по паркету, чей красивый узор украшал его кабинет. Не то, чтобы Гот старался бросаться своими изысками вкуса, но факт оставался фактом - кожаный диван у левой стены оттенял акцентную стену, прямо напротив - два шкафа девятнадцатого века, резьба на которых не оставляла и шанса спутать их с той самой дешманской мебелью из долбаной Икеи, названия которых явно брались из генератора случайных названий.

У него еще оставалось одно незаконченное дело - через неделю должен был состояться городской праздник, а на празднике этом должен был быть символ - два старых мельничных колеса. Для обычных людей это была очередная ярмарка - такие проводятся по всей Америке едва ли не ежедневно. Но Аурелион прекрасно знал - это не просто старинная утварь, это два ритуальных артефакта. Наличие их на празднике - залог процветания Саммамиша. Сам праздник - ритуал, в котором люди просто делали то, что умели - ели, пили, тратили деньги. Это и был ритуал - мэру оставалось только прочитать торжественную речь, в котором было спрятано заклинание на продление благосостояния.

Всё просто.

Было, пока не померла Пруденс Толстопятко. Старая ведьма держала артефакты у себя, так как именно от неё Гот узнал и про сам ритуал, и про то, как именно использовать артефакты, которые изначально хранились в хранилище, собственно, Готов. Аурелион передал их на хранение старухе, и та активно помогала в ритуале. Но десятилетие прошло, а Пруденс сыграла в ящик. А всё её семейство, с которым мэр имел дело, было, мягко говоря...

Короче, он связался с Далланом. Потомок Пруденс точно должен был знать, куда подевались артефакты, и должен был ответить Аурелиону, что с ними сталось, потому что думать о том, что будет с ритуалом без нужных вещей, не хотелось.

- Кристал, сообщи мне, когда придет мистер Толстопятко, - брякнул он по внутренней связи, и тут же встал с места. Задница уже болела от сидения на одном месте, потому Аурелион решил размяться. Спустя полчаса отжиманий, Гот выдохнул и потянулся. Тело требовало движения, требовало активности и чем старше он становился, тем сильнее становилось это странное, почти иррациональное желание.

Пиджак покоился на спинке кресла, пока колдун пытался сделать очередную растяжку, но дурацкий костюм явно не был предназначен для такого времяпрепровождения. От желания скинуть с себя всё сразу его спас тонкий голосок Кристал, которая сообщила, что к мэру пришёл мистер Толстопятко. Выдохнув, он отрапортовал женщине, что пусть пригласит его к нему гостя, а сам, быстро накинув на плечи пиджак, плюхнулся в свое место.

- Здравствуй, Даллан, - он не стал играть в "мэра-гостя", а перешёл сразу к делу. Ему уже конкретно так хотелось свалить с рабочего места, потому экстренное решение хуй покласть на приличия взлетело до небес.

- Ты знаешь, зачем я тебя сюда позвал. Говори, где артефакты, которые хранила твоя бабка, мир её праху?

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?