Алексей Степанович по воле чужой, не своей уж точно, стал хранителем тайн усадьбы Старковых с тех самых пор, как вошел в ее стены и занял свою скромную должность. Когда спрашивали о службе, то отвечал он, что дело его не хитрое, что это лишь мелочи, но с каждым годом ноша, что взял он на свои ослабевающие плечи, становилась все тяжелее. Порой казалось, что легче бы было все забыть, но он не мог, скованный то ли обещанием, то ли долгом — сам не мог понять что к чему, от чего только сильнее метался. Держа все подле себя, он мечтал с кем-то даже поделиться, да не находил никого и продолжал нести свой крест в одиночку, проклиная вечера, когда мысль мчится птицей в небо, не желая остановиться. О чем-то вспоминал он с горечью, мрачнея на глазах подобного осеннему грозовому небу, о чем-то с радостью, согревая свое сердце былыми чувствами, а о чем-то не желал вспоминать вовсе. Но его память, вертлявая и хитрая, подобная юркой змее, любила выудить из темного омута что-то такое, чему давно уже было пора развеяться пеплом по ветру. Все чаще и все болезненнее она возвращала ему воспоминания о тех днях, когда ярко горело пламя, вздымаясь все выше, будто норовя укусить небеса, когда запах молока и жженного дерева смешивался меж собой, а печальные глаза барыни становились туманными и пустыми, как если бы жизнь покинула ее.

Барыня их, отдавшая богу душу в довольно раннем возрасте, толком не познав всех прелестей замужней жизни и счастья материнства, была прекраснее зари и теплее середины лета. Иногда, склоняя голову, она предавалась тяготам, что никому не дано было понять, но мигом позже, будто бы пробудившись от долгого сна, она вспыхивала осенним солнцем и улыбалась. Скидывая со своих плеч то, что принесла с собой, войдя в двери усадьбы, Ксения Старкова сияла, будто бы желая весь мир взять в свои маленькие ладони и спасти от неминуемой гибели. Не боялась она ни каньона, прогуливаясь на границе высыхающего вороньего озерца, не страшилась темноты, прячущейся в лесу, да даже людей не опасалась, будто бы все вокруг нее были полны той доброты, что переполняло ее жертвенное сердце. Если ругала, то от души, если смеялась, то громко, а если плакала, то от всего сердца. Барин души в ней не чаял и делал все, дабы была счастлива не только барыня, но и их жизнь ничем не омрачалась. Счастливые тогда были времена, но скоротечные. Позже, уже когда минует много зим и от Ксении останутся только смутные воспоминания, Василий начнет сетовать на то, что отведено им было мало времени, мало счастья и это то, что ни он, ни Бог — не могли бы изменить.

Ксения до того момента, как узнала что носит дитя под сердцем, не вспоминала о своей семье. Не говорила она об отце, но почему-то с грустью наблюдала за тем, как детишки, еще совсем мелкие, по пятам следуют за родителем. Не упоминала о матери, но прятала свой взор каждый раз, когда на глазах ее женщина укачивала младенца. Вела себя так, словно пережила что-то поистине страшное, что не могло оставить барина в покое. Он ни с кем не делился своими переживаниями, только изредка жаловался, выпивши, что есть тайна у супруги, да столь старая и жуткая, что не может она ее поведать. Впрочем он никогда не пытался узнать что именно, так казалось Алексею Степановичу. Ведь с того дня, как только они связали свои жизни, у них не было ссор. Именно до того дня, как выяснилось, что барыня станет матерью.

В тот солнечный июньский день было тихо. Дворовые занимались своей работой, Авдотья на кухне гремела посудой, а Алексей Степанович, как только вызвал доктора, утоп в своих делах. С утра Ксении было плохо, что едва она могла встать с постели, и барин заперся с ней в опочивальне, заботясь и не отходя и на минуту. Все в усадьбе знали, что дух Ксении Старковой был сильнее, чем ее бренное тело. Слабой была их барыня, сильно хворала зимой и летом переводила дух, но теперь и тепло не смогло уберечь ее от несчастья. Горела она, бредила и звала кого-то. Кого — Алексей Степанович не знал, да и знать не желал, надеясь, что визит доктора избавит ее от страданий. Тот прибыл к обеду, пробыл всего четверть часа и быстро покинул их, а после дом наполнили крики. Никогда еще такого не было, чтобы Ксения лютовала, чтобы она била посуду и повышала свой голос. Не была она радостной, наоборот задыхалась в истерике и слышно это было на всю усадьбу. Старковы ругались — вернее, кричала Ксения, когда как Василий пытался ее успокоить и выслушать.

Перепугавшись тогда до смерти, Алексей Степанович по глупости своей подскочил к господской спальне и стал свидетелем разговора, что был не для его ушей. Подступился он к двери, белый от ужаса, и услышал.

— Что случилось, Ксюша? — Спрашивал Василий ласково, словно увещевал ребенка. — От чего ты плачешь? Радоваться надо, новость-то какая... Малютка будет у нас. Наша. Твоя и моя, Ксюшенька...

Ксения, утомившись от криков, перестала бить посуду и в господской опочивальне осела до того страшная тишина, что небо за окном почернело. Будто бы каньон разбушевался и накинулся на синее полотно, затмевая его дымом.

— Страшно мне, Вася. — Шептала барыня и, видит Бог, с того дня эти слова стали звучать каждый день. Не было в ней того восторга, что в Василии, только какая-то пугающая печаль. — Так страшно, что не вижу я более света, а только непроглядную тьму.

То, что барыня носит под сердцем ребенка, было радостным событием, но встречалось ей совершенно иначе. На следующее утро она сорвалась в церковь, да провела там почти весь день. О чем молилась, о чем просила барыня — никто не ведал. Но было что-то в ее лице, в опухших от слез глаз и изломанной линии губ, что говорило о том, что не просто страх сковал ее сердце, а неописуемый ужас. Не было ни торжественного ужина, ни приема в честь столь прекрасной новости — все затихло. Будто бы ничего и не происходило, только отношения любящих супругов накалились.

С того злосчастного июня все изменилось. Тени поселились в усадьбе, солнце спряталось за облаками, а жизнь, что теплилась в Ксении Старковой, будто бы начала убывать. Она все чаще стала уезжать в церковь, меньше выходить на прогулки, а еще меньше общаться с кем-то извне. Избегала она даже своего мужа, пускай и сложно было это провернуть. Василий Старков от тревоги с ума сходил, то уезжал советоваться со своими друзьями в Иркутск, то наоборот засиживался у постели барыни, прося у нее хотя бы намекнуть что ее так беспокоит.

— Говорит, что не пойму я. — Однажды пожаловался он Алексею Степановичу, опрокинув рюмку и с печалью посмотрев на управляющего. — Но чего я не пойму? Пригляди за ней, Алексей, если меня не будет. Не дай делов наделать. Пообещай мне!

— Обещаю, Василий Иванович. Обещаю.

Не знал в тот вечер Алексей Степанович, что на следующее утро барыня вызовет его к себе. Помнился ему тот день так, словно это было вчера. Сидела Ксения в кресле. Осунувшаяся от тревоги и беспокойного сна, побелевшая. Волосы ее поблекли, а взгляд, всегда ясный и яркий, впервые затуманился. В комнате было тихо и в этой тишине было ужасно заметить, как трясутся ее руки, удерживающие чашку с ароматным чаем.

— Высадите абрикосы. — Сказала она тогда, не глядя на него. — Вокруг усадьбы. Чем больше, тем лучше. — Голос казался ее другим, чужим. Он напоминал звучание расстроенного пианино и сломанной скрипки, он угасал и от того становилось до того не по себе, что не получалось вымолвить что-то в ответ. Ксения вдруг вздрогнула, опустила чашку и, к удивлению Алексея Степановича, опустила руку на живот, поглаживая его дрожащими пальцами. — Думаете, ей понравятся абрикосы? Первые деревья, что цветут в апреле и первые, что падают к осени... Они защитят ее от бед. Да, чем больше, тем лучше. — Бормотала Ксения Старкова и тогда Алексей Степанович подумал, что перед ним совершенно другой человек. Незнакомый, чужой и потерянный. И света, что заглядывал в окно, она не могла отыскать, прозябая во тьме.

Однако, приказ барыни был выполнен. Даже тогда, когда отчитались перед ней о выполнении, не повела она и бровью, и снова уехала в церковь, а на следующий день и того дальше. Наблюдая, складывалось у Алексея Степановича мысль, что не помогает бог избавиться Ксении от тревог, а наоборот только хуже ей делается, пусть и мысль эта была богохульной. Не помогает ей ни батюшка, ни муж и сама себе она помочь не может. И когда выяснилось, что в метаниях своих, Ксения посетила отчий дом, да и шамана, что обитал там с давних времен, в доме опять поднялся скандал.

— Что терзает тебя, Ксюшенька? — Взмолился в тот вечер Василий.

Снова, став невольным свидетелем их тайного разговора, Алексей Степанович испугался ни на шутку. Не привык он к тому, что они лютуют, да и к тому, что все так переменилось. Страх поселился совсем рядом. Не только в барыне, но и в нем самом.

— Не могу я поведать тебе, Васенька, не могу. — Только и отвечала ему Ксения, грустно и тихо. — Но если веришь мне, то, прошу, позволь мне сделать то, что надо. Это для нее. Все для нее.

— Для кого? — Не понимая, спрашивал Василий.

— Для нашей дочери.

В тот вечер Алексей Степанович только и понял, что и абрикосы эти были высажены для нее. Для той, кому они могут понравится. Удивительным он вдруг это нашел, но не мог поинтересоваться от чего же их барыня так уверена, что девочку носит под сердцем.

На следующий вечер наказали зажечь костер, да только приказ этот отходил не от барыни, а от поникшего Василия Старкова. Тот, взглянув на супругу с печалью и болью, ни слова не сказал и не присутствовал в тот вечер рядом с супругой. Не мог он наблюдать за этим, как и помочь не мог, пусть и рвался первым. Не приняла она его помощь, только поблагодарила тихо, что верит он, что видит ее не блаженной, а напуганной до смерти.

Ксения в белом платье, опираясь на руку Алексея Степановича, вышла тогда в пустынный двор. В тот вечер наказали строго, чтобы никто не смел подглядывать за барыней, помалкивал и не лез, куда не надо. Только вот это обошло Алексея, давшего обещание.

И как мне за ней проследить? Задался он вопросом. Да и что же собирается наша барыня делать?

Ксения наконец остановилась перед костром. Одной рукой она опиралась на локоть Алексея Степановича, а в другой сжимала корзинку. Какое-то время она молча вглядывалась в танец языков пламени. Обескровленные губы барыни шевелились, беззвучно произнося какие-то слова, а пальцы мелко дрожали. Тьма сгущалась над усадьбой. Небо стало черным и не было на нем видно ни одной звезды. Только пламя освещало ночь и тянуло свои руки к хрупкой фигурке барыни. Алексею хотелось оттащить ее, увести обратно в дом, найти слова, что смогут дух ее успокоить, но не имел он на того права и поэтому застыл, ожидая что же будет дальше.

Барыня отмерла, будто бы пламя вложило в нее свое неистовство и вдохнуло дух в ее ослабевающее тело.

— Отойди, Алексей. — Сказала она тихо, но властно и он повиновался ее воле в тот же миг.

Алексей Степанович в тот вечер увидел то, что не должен был. Ксения Старкова опустилась на колени, заляпав белое платье грязью, но не повела даже бровью. Ее губы зашевелились, но не сорвалось ни звука с ее языка. То, что шептала она в эту ночь, было обращено не к нему, к человеку, а к тому, кого так страстно искала она в огне, тому, кто жил в земле. Верование, которое принесла она из своего дома и отказалась от него, восстало в тот миг, когда она попросила защиты у сил, что были неведомы Алексею, перекрестившемуся от ужаса. Ксения говорила с богами, что чужды не только Алексею, но и всем, кто проживал на этой земле. Она говорила и говорила, долго, а пламя только разгоралось сильнее, будто бы слыша ее и понимания. В какой-то миг она потянулась к корзинке, выудила из нее что-то, напоминающее тонкую косичку, и бросила в огонь. Зашептала быстро-быстро на языке, что был ему неведом и следом кинула еще одну. Все замерло. Ксения, Алексей Степанович и, кажется, даже само пламя. Не было слышно треска поленьев или стрекота насекомых. В этот миг, когда ему показалось, что даже ужас Ксении исчез, над землей пронесся слабый ветер. Он коснулся его щеки, оставил на плечах отпечаток своих рук и юркнул к Ксении Старковой как к ласковой хозяйке. И тогда она улыбнулась — слабо, печально и так, будто бы прощалась с кем-то. Снова потянулась она к корзинке, достала парочку пирожков и кинула туда же, в огонь. Перестала она шептать и губы ее стали недвижимы, только глаза внимательно следили за пламенем.

— Не дай этой земле познать тьму. — Прошептала она тихо и до Алексея Степановича дошла ее тихая и отчаянная мольба. — Защити ее от бед.

Когда пламя погасло, а барыня скрылась в усадьбе, Алексей Степанович долго вглядывался в небо и спрашивал у него ответа — кого просила барыня и смогла ли она достучаться до него. Но не узнал об этом ни в тот вечер, ни после. Но после чурался этого места, вздрагивал при взгляде на белые платья не только барыни, но и ее ребенка. Не смог забыть.

С того самого дня Ксения Старкова перестала покидать усадьбу. Более не посещала она церковь, не жгла костры и не разговаривала ни с кем, кроме мужа. Изредка она гуляла по усадьбе, выглядывала в окно и с каждым своим появлением все больше она переставала походить на себя прошлую. Живот становился все больше, а она будто бы все меньше. Кожа ее бледнела, руки становились тоньше, а улыбка и вовсе померкла. Но тем не менее жизнь теплилась в ее теле и она боролась за каждое мгновение.

Осенью, когда отцвели последние цветы, Ксения подошла к нему и вдруг попросила.

— Алексей, исполни мою волю. — Сказала она тихо-тихо, удерживая его за рукав. Откуда в этой хрупкой руке так много силы? Не отпускала она его и требовала: — Не позволяй ей покинуть эту землю, уговаривай не уезжать, пугай, если надо, но не позволяй. Здесь ее тьма не коснется, да и не увидают ее.

Глаза Ксении были мутными и пустыми, когда как голос еще обладал какой-то силой. Он мог бы выбраться из ее хватки, мог бы сказать что угодно, но не посмел. Не желал он давать такого обещания барыне, да и кому-либо еще. Как же он удержит дитя от подобного? Не в его положении это. Но... Разве можно барыне отказывать?

Он размышлял: минуту, вторую. Ксения ждала терпеливо, молча, но теперь ее мутный взгляд перешел к окну, как если бы вдруг она поняла, что никогда не увидит цветение деревьев, что сама попросила вырастить.

— Обещаю. — Только и промолвил Алексей. Голос его дрогнул, а глаза защипало от подступивших слез. Страх исчез, но скорбь, что уже была готова занять его место, сжала сердце. Неприятное чувство прижало его к земле, но будучи трусоватым он не смел спросить что происходит и склонил голову. — Обещаю вам, барыня.

Она улыбнулась тогда в последний раз — ломано и тускло, но будто бы успокоилась. Не спрашивал тогда Алексей Степанович почему не у мужа она этого требовала, почему на его плечи возложила такую тяжесть, думая, что Бог рано или поздно сам укажет что же это значит. Но Бог почему-то молчал. Даже в тот день, когда он, следуя своему обещанию, отправил в столицу невинную девицу, соблюдая обещание, данное почившей барыне.

***

Минуло мгновение.

Сердце ее билось так быстро и так сильно, что невольно заболело в груди. Казалось, что если в этот самый миг повторится плач или раздастся любой другой звук, оно просто вырвется из ее тела вместе с душой и убежит, куда глаза глядят, оставив хозяйку с рваной раной в груди. Алина приложила руку к больному месту, нервно выдохнула и глубоко вздохнула. Закрыла глаза. Сказала себе — не произойдет такого. Напомнила, что нужно просто дышать. Медленно. Вдох и выдох. И все пройдет. Всегда проходило.

— Раз, два, три четыре, пять... — Прошептала она, не размыкая глаз. Казалось, что тьма вокруг нее сгустилась, приблизилась, обхватила за плечи и теперь с любопытством начала вглядываться в ее лицо. — Шесть, семь, восемь, девять, десять. — Продолжила она, не смотря ни на что. Страх сжал ее в своих объятьях и не пожелал отпускать. Язык еле шевелился и слова детской считалочки почти выветрились из памяти вместе с голосом Евгении, которой они были по душе. — Выплывает белый месяц. — Алина замолкла и вдруг ощутила себя совсем маленькой. Будто бы вот только сейчас ей исполнилось шесть и она по глупости своей залезла в темную комнату, боясь отсутствия света больше, чем злобного конюха или чужого человека. Сжавшись, она закрыла ладонью глаза. В темноте всегда можно отыскать свет, так говорил Алексей Степанович, повторяя слова ее матери. И она пыталась найти. — Кто до месяца дойдет, тот и прятаться пойдет.

Раньше подобное помогало. Когда становилось настолько страшно, что не хватало смелости открыть глаза и убедиться, что вокруг никого нет, Алина успокаивала себя, перебирала все детские считалки, потом переходила на стишки и песни, и уговаривала себя взять в руки и наконец избавиться от мук. Она напоминала себе, что чудовищ не существует, что все они остались в детской фантазии, что взрослым такое не является. И это помогало. Побеждала она свои страхи, находила в себе силы взглянуть им в лицо и перебороть их. Тогда так было. До тех пор, как нога ее не пересекла линию тенистого каньона, до того самого дня, как она встретила живое чудовище и позволила ему поселиться в своем разуме. Они существуют, напомнила себе Алина, чудовища в той темноте. Они живые. Одно, изображенное на картине, пусть и покинуло оранжерею, все равно осталось рядом с ней. Это оно сжимало ее сердце, оно плакало и оно ее звало.

Казалось, что оно совсем рядом, что не спряталась она и нашли ее так быстро. Оно потянулось из темноты ночной, собрало себя из ужасов, что прячется в углах оранжереи, отринуло жизнь, что здесь рождалась и попыталось ее забрать. Потянулось к ее сердцу, добралось спустя долгие годы скитаний и теперь осело тяжестью в груди. Окружило запахом смерти, затхлости и крови... Той, что уже въелась в землю, уже не живой и горячей, а высохшей и потерявшей тепло. Алина вздрогнула, отняла руку от груди и тоже закрыла ей лицо. Показалось, что эта тьма, если захочет, может проникнуть глубже, залезть в ее рот и украсть дыхание. Мысли рассеялись, а темная сущность, та, что поразила ее до глубины души и вызвала сострадание, возникла перед ее глазами и теперь не желала уходить. В ее разуме они были наедине. Она — слабый человек. И оно — чудовище, не ведающее ни страха, ни усталости, ни боли, ни смерти.

Алина задержала дыхание. Казалось, что если она позволит себе вдохнуть, то в следующий момент закричит от ужаса. Пусть умом она и понимала, что здесь, дома, бояться нечего, она продолжала трястись. Не от холода, а от того, что не могла перебороть то, что видела тогда. Кошмары отступили лишь единожды, когда она изобразила его на холсте. Будто бы передавая их на бумагу, она избавлялась от них внутри себя. Но не от него. Не от этой тени. Только не от него.

Стеклянная дверь отворилась, впустив с собой холодный ветер, а следом раздался голос, знакомый и в то же время нет. Алина подпрыгнула на месте, удержавшись от девчачьего вскрика и сквозь пальцы взглянула на позднего собеседника.

Александр Николаевич, похожий на зиму в человеческом обличье, принес с собой холод и строгость. Выглядя так, будто бы только что отдавал приказы на поле боя, он возвысился и сразу начал отсчитывать, да по делу. Под его суровым взглядом Алина опустила глаза, прикусила губу, не думая, что требуется от нее ответа и тут же пожалела, что вообще выбралась из своей клетки. Дала обещание, да нарушила. Не мудрено, что он злится.

— Доктор наказал подышать свежим воздухом. — Тихо пробормотала она, уличив для этого подходящий момент, но вот взглянуть на барина не осмелилась. Что же я там увижу? Подумалось ей. Тот же ужас, что и в первый день? Помнила она как его фигура в черном возвысилась над ней, как заговорил он хлестко и жестко, как встретила она свои последние дни покоя и счастья, потеряв все в одночасье. Не хотела она возвращаться в тот день, не желала видеть его таким. — Прощу прощения. — Еще тише пискнула она, посчитав, что не надо высказывать свои мысли по поводу того, что не знала она кого лучше слушать — доброго доктора или раздраженного князя. До добра бы это не довело, поэтому выбрала она промолчать и переждать снежную бурю.

Не осмелилась она поднять на него взгляд даже тогда, когда в ее руки прилетел чужой сюртук. С удивлением воззрившись на темную ткань в своих руках, Алина косо поглядела на недовольного князя, о чем тут же пожалела. Он не глядел на нее, но выглядел так, будто бы был готов ударить в тот же самый момент, а она сама... Алина вздрогнула от дуновения ветра и в ту же секунду поняла как она выглядит. Пискнула, отвернулась и судорожно облачилась в чужую одежду, пахнущую чем-то незнакомым.

— Прощу прощения! — Снова повторилась она, запахивая на груди сюртук и с недовольством отмечая, что рукава оказались слишком длинными. — Я не собиралась с вами встречаться. Лишь немного подышать, а после сразу возвратиться! — Лепеча быстро и не давая себе времени подумать, Алина даже не ведала куда деть глаза. То смотрела она на мольберт, то на вышивку на сюртуке, то, случайно, на князя. А тот источал, как ей казалось, раздражение. Чуть ли не дрожал от гнева. И уж точно думал о чем-то плохом. Алина вздохнула с горечью и сжалась, думая, что если сейчас ее отправили в дворовую, то после такой выходки вообще могут выставить вон. Злит она его постоянно. То ворует, то болеет, то ставит в такое неловкое положение. И извинений тут будет мало.

Переживая и не находя себе места, она вдруг вздрогнула, отмечая, что тяжесть с груди пропала, что сердце, до этого рвавшееся прочь, вдруг угомонилось. И дышать стало проще, и мысли собрались, и...

— Простите? — Алине показалось, что она ослышалась, что говорил барин только про себя. — Вы же один в Москву собираетесь? Да? — Она воззрилась на него с надеждой, что так то оно и есть, но взгляд князя, обращенный к ней, поведал об обратном.

Многие девочки ее возраста грезили о том, чтобы выбраться за тьму каньона. Еще будучи совсем юной, она часто слышала от Евгении какой представляется ей мир за Тенистым каньоном, какой она видит столицу, ту же Москву, озера, моря и леса. Ей казалось, что это счастье — оказаться как можно дальше от холодов, идущих с севера, от тьмы, познать прелести жизни больших городов. Ведь там, в отличии от жизни здесь, должно быть гораздо лучше. И Алина тоже, будучи маленькой, грезила этим. До тех пор, как не пришло прошение отправить ее в столицу, до тех пор, как отец и Алексей Степанович не сказали, что нельзя ей покидать дом, до тех пор, как не пропала Лизавета. Она сама стала тому виной и многое поменялось с тех пор. Мир, что казался раем, теперь представлялся ей иначе. И он пугал ее куда сильнее, чем князь, облаченный в черное. Он стоял напротив нее, красивый в своей северной ярости, пугающий в своем твердом намерении, но она тряслась не из-за него, а из-за того, что не желала уезжать. Дура, сказала бы ей Евгения, трястись от радости надобно!

Не хочу ехать, подумалось ей, хочу спрятаться в своей норке и не показываться на белый свет.

— Батюшка строго наказал мне не покидать этих земель. — Сказала Алина робко и тихо, сделав шаг назад. Отвернувшись, она обхватила себя за плечи и выказала его вою так, будто бы ее нельзя нарушать, совсем как божью. — Не имею я права ослушаться его наказа, не могу я поехать с вами, простите меня. — Не найдя в себе силы посмотреть на князя, Алина качнула головой. Что же ему предложить? Ничего на ум ей не приходило, не было ничего у нее, когда как у князя было все и даже больше. Уйти? Будет правильно, так ей подумалось. С первого дня же ему глаза мозолит, раздражает, привлекает к себе внимание. Не нравится ему это. Справедливо будет предложить это, чтобы он не волновался, что испортит она ему что-нибудь. Да, так и есть. Алина кивнула сама себе, соглашаясь с полетом своей мысли. Такому, наверное, он даже рад будет. Всяко лучше, чем тащить ее в Москву. Всяко лучше, чем трястись перед ним, подбирая каждое слово.

Ожидая бури, Алина развернулась прежде, чем князь успел что-то сказать и преодолела расстояние, что их разделяло. Заглянув в его глаза без страха, позволив темному морю захватить себя без права на спасения. Красивый он и в правду. Так, как может быть красива и беспощадная зимняя вьюга. В глазах кроется что-то темное, зловещее, но от того столь одинокое и печальное. Вздохнула она, накрыла пальцами его ладонь. Ледяную. Не только бледный, но и холодный, подумалось ей, неужто болен?

— Вы замерзли, Александр Николаевич. — Тихо сказала она, обхватив его ладонь двумя руками и пытаясь тем самым согреть. Не смея поднять глаза, она мягко начала растирать чужую кожу, подбирая правильные слова. Те, что не оскорбят его. — Оставьте меня здесь, вам же лучше будет. Езжайте, куда вам надо. А я обещаю, что буду жить тихо-тихо, никто обо мне не узнает, никто не увидит. А если уйду, то не доставит это вам никаких проблем. Не потребую я ничего ни у вас, ни у кого-либо еще. — Кинув на князя осторожный взгляд, она слабо улыбнулась и качнула головой. — Вам бы к доктору сходить, вы холодны и бледны. В Москве о вас позаботятся. — Сердце неприятно укололо. Знала она кто может о нем позаботится и наверняка желающих было много. Князь, привлекающий своим видом всех вокруг, одинокий, строгий, но заботливый. Наверняка кто-то ждет его в столице. Кому-то он нужен. Кто-то его любит. Алина качнула головой. То ли зависть, то ли что-то еще сковало ее и теперь не желало даровать покоя.

Не хотелось ей в Москву, но еще больше не хотелось отпускать его туда.

— Я могу рассказать вам все здесь. — Тихо продолжила она, пока труды ее шли прахом и кожа князя оставалась такой же холодной, как и до ее прикосновения. — Могу показать. Как на той картине. Где она, кстати? Не закончила я ее. Куда вы ее дели? Сожгли? — Она с грустью поглядела на князя и добавила еле слышимо больше для себя, чем для него. — Неправильно это. Пусть хоть на картине, но хотя бы так ему бы было не одиноко.

Зверь в ее памяти плакал, а человек перед ней все холодел и холодел. От чего он так недоволен? Алина вздохнула, сжав его руку в своих ладонях, но не позволив себе спросить за что же он так злится на нее.