кап-кап. всего лишь затяжной ливень — вот во что превратилось грозное предупреждение о тайфуне, надвигавшемся на канто. в течение дня и тот стих, живым напоминанием остались лишь сломанные ветром одноразовые зонтики — утром купленные в конбини, а к вечеру — разбросанные по городу. когда в обед позвонили организаторы, саэ уже все знал. мама сияла, сообщая, что угрозу тайфуна сняли и футбольный лагерь в токио состоится; папа даже одобрительно потрепал по макушке — мол, как прекрасно все сложилось, такая возможность, сможешь поучиться у лучших, завтра по плану в восемь выезжаем. только почему-то саэ в этот момент вместо искристой радости ощутил, как внутри чернильными пятнами-предателями разлилось сожаление. а когда рин молчаливо ушел из-за стола, на мгновение захотелось, чтобы всю камакуру на неделю накрыл непрекращающийся дождь и никого бы не выпускали из дома.

язвительный смех несправедливо обиженных куколок теру теру бозу — тех самых, что когда-то поколачивались в угоду ясной погоде, — щекочет угасающим эхом уши. наверное, именно он всплывает в памяти отголоском прошедших дней — вместе с усталым голосом матери, произносящим загадочное, но вместе с тем зловещее, шершавое на языке слово «карма».

кап-кап. саэ открывает глаза, очнувшись от настойчивого перестука по кровле. душно и влажно. хочется распахнуть настежь все окна, но еще больше хочется, чтобы что-то перевернулось внутри —  и вязкий, солоноватый привкус грусти, смешанной с  невозможностью что-либо изменить, утром исчез тусклым сновидением. взгляд скользит по комнате, узнавая очертание предметов в полумраке: это их привычная, уютная комната — саэ прилежно навел порядок на рабочем столе перед отъездом, спортивный рюкзак и дорожная сумка стоят в углу комнаты уже собранные; только на полу разбросаны — честнее сказать, расшвыряны, разметаны, — игрушки: изувеченная фигурка супермена как напоминание мимолетности триумфа, раскрытая книга с безнадежно смятыми страницами, варварски разгромленный космолет из лего — крылья скорому восстановлению не подлежат.

саэ уже видит, как утром мама будет отчитывать рина за неубранный беспорядок в комнате и допытываться о причинах такого поведения. тот, как обычно, уставится в пустоту, стыдливо переминая маленькими ладошками низ футболки. из братца и слова не вытянешь, поэтому саэ научился расшифровывать его настроение по оттенкам молчания, по недосказанности, по неосторожно оставленным подсказкам, которые словно всегда предназначались лишь ему, старшему. и сейчас причудливый узор беспорядка в комнате складывался в очертания бессилия.

тихий выдох. нужно будет утром встать пораньше и успеть все прибрать до того, как родители увидят этот хаос.

кап-кап. может, никуда не ехать?
сказать, что болит горло — мама сразу разволнуется и заставит сидеть дома. отец лишь вздохнет — чуть разочаруется, но поймет. если саэ останется, то у них с рином будет в запасе три недели лета. три недели, когда они принадлежат только себе.

после недавнего неудачного падения на газон футбольного поля колено саднит. и где-то там, внутри, тоже ноет — так, будто, заходя в море, не заметил камушек, противно царапнулся лодыжкой, а соленая вода лишь разъела ранку. теперь вроде и радуешься лету, ласковому солнцу, соленой пленке, осевшей на волосах и коже невидимым налетом, возможности окунуться в прохладную воду… но каждый раз нырять больно. даже когда просто шагаешь, отвлекаешься, ссадинка напоминает о себе едким шепотом: «я здесь, всегда с тобой. даже если не вспоминаешь, я не дам тебе радоваться всем сердцем. не забывай обо мне». наверное, расставание с рином и есть эта ссадина. только саэ не просто мимолетно царапнулся — он содрал кожу на всей голени, разбив в придачу колени в кровь.

когда в начале лета сообщили, что саэ прошел отбор в лагерь, где-то в глубине разлилось спокойствие, смешанное с тихой радостью: не было бурного ликования, не было пылающих щек, не было трепета сердца, сбивающего дыхание, — лишь уверенное чувство: заслужил. тяга к большему, целеустремленность, каллиграфично выведенные в детском взгляде. куда важнее любой оценки стало искреннее восхищение, заигравшее в глазах рина. ради него отчаянно хотелось быть лучшим. и это достижение как напоминание: перед нами — весь мир, не отставай.

ближе к отъезду что-то надломилось. саэ почти ухватил в памяти этот миг: после тренировки они возвращаются домой, саэ ведет велосипед рина — только вместо привычного, увлеченного разбора игры между ними повисло тягучее, гнетущее молчание. и вдруг — осознание: это — одна из последних послетренировочных прогулок для них этим летом. саэ же скоро уедет. да, он станет еще больше играть в футбол в лагере, но особая магия момента, разделенного с братом, не повторится. от этой мысли стало тяжелее дышать. с той секунды все перевернулось. вроде все по-прежнему, но братец витал где-то в своих мыслях, лажая на поле и руша всю выстроенную красоту игры. злость переплеталась с грустью, осаждаясь колючей тревогой. предвкушение скорой поездки теперь отдавало горечью: как бы саэ ни любил футбол, переживания младшего были важнее.

ссадина жутко ныла. но саэ отчаянно хотелось верить, что он сильнее и больше, чем эта боль. нельзя поддаваться — ведь он делает это и для брата: если саэ научится новому, станет сильнее, то тогда и рин подтянется за ним.

гравировкой внутри: я всегда на твоей стороне и сделаю все ради твоего блага.

кап-кап. шорох с нижнего яруса срывает сонную пелену. саэ бесшумно отбрасывает тонкое одеяло и, подлезая к краю кровати, перетягивается через бортик. даже если он уберет разбросанные игрушки, то это все равно не спасет рина от родительского гнева: мелкий, свернувшись калачиком, с неистовым упорством царапал ноготком стену. уже ясно — обои не выдержали такой настойчивости. взгляд вперяется в крошечный силуэт. саэ знает наощупь каждую выбивающуюся прядку на затылке, по которой водил ладонью в знак похвалы ( в угоду собственному удовольствию ). их разделяет лишь смешная лесенка детской двухъярусной кровати, рин тут, рядом, а кажется — далеко, словно до него никак не дотянуться и не дозваться. мама обычно ворчит, когда братец так уходит в свои мысли, а саэ в эти мгновения находит его особенно уязвимым и бесконечно родным — хочется защищать.

— эй, — шепот в темноте как продолжение уединенности момента, саэ боится вывести младшего из задумчивости, — рин, ты чего не спишь?

интересно, о чем он думает? не спится ли им по одному и тому же?

слова подводят, сбивают с толку. хочется молчать, просто ощущая присутствие. саэ еще сильнее перегибается через бортик кровати, цепляясь за поручень, и протягивает вниз ладонь. кончики пальцев погружаются в плотный июльский ночной воздух, почти осязаемый в своей духоте. хочется касаться. хочется знать, что рин здесь, близко, такой маленький и такой бесконечно большой в своей значимости для саэ. кажется, что если их ладони встретятся, то эта ночь перед отъездом перестанет быть такой тоскливой в своей предопределенности. как будто это прикосновение, что растает дымкой уже через мгновение, сможет уберечь от неминуемой печали, станет пластырем от противной ссадины — не излечит, но поможет преодолеть разлуку. тем самым, что саэ заберет с собой и запрячет на эти три недели где-то под ребрами, за грудиной.