Это был до звенящего тихий день, который совершенно незаметно для Йери сменился не менее тихим вечером — вокруг неё словно совершенно ничего не происходило, и то ли она являлась той мирной гаванью, что сосредотачивала и берегла этот покой, то ли просто сама сонная осенняя обстановка способствовала подобным настроениям. Ей всегда нравились такие дни, они напоминали о прошлом — когда за каждодневной рутиной её устаревшего по местным меркам века наступала ночь, и гасли свечи, и весь Рожнов по осени рано отходил ко сну под тихий шелест ветра, спускающегося с гор по лесистым склонам.

Вот и сегодня учебные лекции и последующие обсуждения будто бы еле слышно, шепчуще струясь между всего повседневного и обыкновенного — насколько повседневным и обыкновенным могла быть сама жизнь в Скуоле, — перетекли в негромкие личные беседы, а потом, когда девица Этер осталась одна в своей комнате, и вовсе смолкли, оставляя только звуки из динамика телефона — приглушённые чужие голоса и фоновую музыку.
Она сегодня была свободна от дежурств и даже все письменные задания на ближайшие три дня были сделаны ещё позавчера: когда она не виделась с Мунди, когда Велла была занята своей жизнью, викингом и выискиванием потенциальных инициируемых, а все настойки были оправлены крепчать и наполняться нужными качествами, Йери словно бы ничего другого и не оставалось, и она по старой привычке, привитой ещё отцом, старательно училась, полагая, что всегда лучше подготовиться заранее — никогда не знаешь, что преподнесёт жизнь.

И теперь ей даже особо нечего было делать, а потому, устроившись в своей постели в премилой уютной пижаме с принтом из смешных волчьих морд, она с чистой совестью — уже по новоприобретённой привычке — лежала с телефоном.
Потому что хотя она не могла увидеться с Мунди сегодня, она всегда могла увидеть его — что ей ужасно нравилось во всех этих современных устройствах.

Она, с улыбкой глядя в экран, посмотрела один из его последних роликов с танцами, а потом ещё один, и ещё — в какой-то момент казалось, что она опять пересмотрит их все-все, сама не замечая того ставя и снимая, и снова ставя на них тот премилый знак одобрения, что назывался, кажется, лайками.
Но на Мунди ведь невозможно было смотреть без улыбки. Фрейя говорила, что она всегда про него говорит с таким вот лицом и кажется пыталась намекнуть (а иногда и говорила прямо), что это очень не случайно, но Йерсиния только отмахивалась: конечно, он нравится ей, он её друг, он её спас, он замечательный. Только и всего.

Теперь вот и вовсе стало невозможно не думать о нём перед сном — недавно он подарил ей музыкальную шкатулку, и она сразу полюбила засыпать под её колыбельные напевы: переливы трелей, заставляющие порхать воробышка, заполняли пространство и разум, отключая его от лишних мыслей и суеты; и иногда Йери так и засыпала, прижимая милый сердцу дар к себе, и тогда тихий вечер, переходя в ночь нового дня, заканчивался.

Закончился он и сейчас.
Окутавший коконом покой вдруг распадается, рушится от резкого звона, что неприятно бьёт по сознанию — то отчаянно противится этому звуку: это звук тревоги, это звук не предвещает ничего ладного. Такое никогда не бывает к добру. Он вырывает Йери из дрёмы, возвращая в себя ощущением покалывания в кончиках пальцев, и в первый миг ей кажется, что она оказалась совсем не на своём месте.
И дальше это чувство лишь крепнет.

У неё в руках — музыкальная шкатулка, которую она так и прижимала к животу, когда заснула, но завод её кончился — звук нежной колыбельной затих где-то там, во вчерашнем мире покоя; и покуда она закрывает её.

— Велла?

Она оглядывается, ищу взглядом подругу, а потом смотрит и на едва ли знакомого юношу.

— Я Йерсиния, Йери, из Дома Земли. Это Велла Риордан, воздушник, — привычно представляет она Ллавеллу — и чтобы разобраться со всеми формальностями знакомства разом, и потому что привыкла порой говорить за молчаливую некромантку.

— Где мы? Это... похоже на учебный зал. Для прорицаний?

Она неуверенно смотрит на присутствующих: сама она не так часто проводила тут время, чтобы быть уверенной в своих выводах.

А пока других выводов и хоть какого-то понимания происходящего не появилось, она привычно берётся за кулон на шее — когда-то, ещё до того, как она стала магом, заряженный для неё Ормундом; тот самый, что однажды спас её и который она обещала никогда не снимать — и она не снимает его даже на ночь.
Йерушка, конечно, вовсе не хочет тревожить Мунди сейчас, не планирует вызывать сюда — где бы это «сюда» ни было, — но её по-прежнему успокаивает сам факт того, что такая возможность у неё есть.

Хотя есть ли она и здесь, в этом странном месте?

С каждым мгновением от пробуждения ощущение нетаковости окружения лишь крепнет — Йери снова и снова оглядывается, но замечает, что всё словно по-иному искажается с каждым новым взглядом, меняется под разными углами, словно теряя свою однородность и стабильность.

— Велла, ударь меня. Если это сон, то ничего не получится, верно?