ничего не может быть больнее этого презрения. никакой затянувшийся, оживший кошмар не мог быть хуже взгляда, которым отец на него смотрел. нож, которым его режут, тупой и ржавый, он больше не пронзает, а рвет, вырывает шмотками плоть. ощущается наживую, физически — в грудине у дейрона что-то заходится плачем и ревом. тянет руки к его горлу, и дейрон не может вздохнуть полной грудью.

он не сопротивляется. отец сильный, всегда им был, но всегда недостаточно сильный, как бейлор, и дейрон не глупый, видит хвосты этих нелепых детских комплексов, которые по какой-то причине касаются теперь и его. ему хотелось бы таким, какими как они, как бейлор и мейкар в своей юности, как носимый на руках валарр, как противный эйрион, как дейла и кто угодно из этой проклятой семьи. закрыть глаза и оказаться в чужой шкуре — любая будет лучше, чем его собственная. но дейрон не может бездумно их закрывать, под веками у него все залито кровью и пеплом, картины с запахом и цветом, которые преследуют его по пятам. реже ему хочется наоборот — дать им все это увидеть. запереть темной ночью в клетку из знаний о том, как все будет разрушено. кто сгорит, а кто — истечет кровью в грязь.

отец может трепать его сколько угодно — дейрону плевать. драться с ним не было ни сил, ни смысла. быть может, этот язык был бы мейкару понятнее, но дейрону некогда было его осваивать. он читает в гневе отца неприкрытое сожаление о том, что тот не послушал мейстеров и прочих важных умов, которые заботились обо всем все на свете, от образа королевской семьи в глазах знатных лордов до личного спокойствия принца мейкара. обо всем, кроме его старшего сына. словно функция родилась первее человека, и если бы сам дейрон умер, но остался бы той самой гребанной функцией, то всех бы все устроило.

по нему скользят испуганные взгляды слуг, никто никогда не скажет мейкару и слова против его воли. летний замок дышал и задерживал дыхание, пытаясь улавливать его переменчивое настроение. тем более, когда он был взбешен по своей самой больной причине. мама была добра, но никогда не спасала. когда-то давно, совсем ребенком, дейрон еще звал ее на помощь, просыпаясь в ледяной от собственного пота постели, но привычка быстро с возрастом ушла. в полном замке людей дейрон всегда чувствовал себя одиноким.

в зеркале он смотрит на отца, а не на себя. на его ледяной во гневе взгляд, морщины на лбу, напряженную шею. дейрон силится вспомнить, когда мейкар смотрел на него как-то иначе. должна же была появиться хоть капля любви в его злых глазах хотя бы когда-то давно. вряд ли, дейрон же был проблемой с самого детства. недовольство и ярость всех мастей, но это можно было стерпеть, дейрон долго и упрямо это делал. теперь отец взирает на него, словно видит перед собой что-то мерзкое. раздавленную телегой птицу с растертыми по грязной дороге кишками, с крошевом из сломанных мелких костей.

больно так сильно, что ком поперек горла начинает дейрона душить.

ему не жалко отца, дейрон — не его персональное наказание, и избавлять его от себя было излишним милосердием. но дейрон видит себя в запертых покоях, с кувшином воды и нетронутым обедом, с бессонной ночью и издевательски ласковым солнцем за окном. это не предсказание, всего лишь перспектива. затем его выпустят и случится что-то еще. он снова будет пытаться остаться в рассудке, а мейкар будет считать это слабостью, глупостью и стыдом.

когда отец его отпускает, глаза у дейрона мокрые. они не должны быть такими жестокими и никогда раньше такими не были. отчаяние сделало его таким. он отдал бы все, чтобы стать для отца долгожданным пустым местом, но тот не переставал вопрошать и требовать. дейрон не знал, как показать ему, что отдавать больше нечего.

— я так устал, отец.

его злость была с надломом, словно острый меч, которым он владел, развалился на части. дейрон никогда не был быстрым и ловким, но отчаяние добавляло адреналина в кровь, и самые сложные вещи вдруг стали такими простыми. у него редко было под рукой какое-либо оружие, зато отец с ним не расставался. дейрон метнулся кошкой, выхватив у него из-под пояса кинжал. должно быть, какой-то важный и ценный. с ним все будет в порядке, мейкару не следовало переживать.

дейрон плохо держал рукоять в руках, ладони тряслись. он был бледным, едва стоял на ногах, а, моргая, его ресницы слипались от влаги. то была доля секунды, которые мейкар видел своими глазами, и долгие-долгие ночи, о которых дейрон ему не рассказывал. тянущиеся часы в поисках ответов на вопрос почему. иногда люди сдавались на полпути. у него же было на это право, ведь так?

он думал об этом бессчетное количество раз. за завтраком в летнем замке, пока младшие вопили на все голоса; под строгими взглядами мейстеров, отчитывающих его за новый побег среди ночи; перед матерью, мягко перебирающей его волосы перед сном, и в ее нежности было нечто тревожное; держа валарра за руку, потому что так внутри дейрона зарождалась полуслепая надежда, которая сгнивала, как только его ладонь приходилось отпускать.

под презрительным взглядом своего отца, злым, рассерженным и, наверняка, жалеющим, что таков его первый сын, дейрон думает о том, что выход всегда есть. с того, как он выхватывает у отца кинжал, проходит одно мгновение. тяжелое, дрожащее, но всего одно, и дейрон, вытянув вперед руки, сжимая оружие обеими, направляет острие себе в горло.

— я устал, я не хочу, прости, — сбивчиво и невнятно клокочет в глотке нарастающими рыданиями, рожденными глубоко-глубоко в груди, но они прерываются быстро. так же стремительно, как начались. нож с грохотом падает на пол, дейрон — точно вслед за ним.