Клокворкс гудел голосами своих пациентов.
Завёрнутые в типовую оранжевую униформу, они собирались стайками по три-пять человек (не больше), шептались, смеялись, спорили, плакали, смотрели телевизор, перекидывались в карты, играли в монополию, рисовали мелками, колупали мягкими ложками мягкий рисовый пудинг — такой же мягкий, какими бывают мозги после ударной дозы клоназепама.
А что вы хотели? Это дурдом. Здесь всё мягкое кроме иголок.
Ленни по-прежнему не было видно, но Дэвид знал, что она непременно появится. Таковы правила. Не он их придумывал.
Иногда Дэвид сомневался, что Ленни Баскер ходит по земле ногами, как все остальные на этой отсталой планете. Нет, она прыгает в кроличьи норы (наверняка ещё и с разбегу вниз головой), такой Ленни казалась ему вездесущей. Даже сейчас Дэвид слышал её торопливую болтовню в своём левом ухе, потом слышал в правом, но всякий раз, как он поворачивал голову, чтобы ей ответить, рядом с ним не было… никого.
Дэвид в двадцать два года от таких приколов наделал бы в штаны.
Дэвид в тридцать два завалился на диван, сунул руки в карманы оранжевой куртки и смачно зевнул.
Ну, нет, он был шизофреником слишком долго, чтобы пугаться собственных мыслей.
Звук свободно курсировал внутри его головы, отталкивался от стенок черепа с методичным тик-так — тик-так, Дэвид! — пока полностью не синхронизировался с круглыми настенными часами. А может со звуком мячика, который ударялся о ракетку, о теннисный стол, снова о ракетку, и так по кругу, до бесконечности, пока во всей вселенной не кончится пластик, чтобы делать теннисные мячики.
Дэвид почувствовал как его ноги становятся ватными и расслабляются мышцы челюсти. По затылку к макушке побежали пузырьки, так словно кто-то вскрыл банку содовой (холодную, прямо из холодильника), но вместо содовой была голова Дэвида Хэллера. Это таблетки. Конечно. Дэвид очень устал пить таблетки, если честно. С ними он видел меньше странного, слышал меньше странного, но ценой спокойствия была постоянная сонливость, горечь во рту и, как ни странно, потеря вкуса к жизни.
Раньше Дэвиду помогали наркотики — вернее, он думал, что помогали, — они расслабляли тугие извилины, делали его мысли лёгкими, воздушными как моток сладкой ваты, но не лишали тело свойственной ему подвижности. Да, он помнил это чувство. Драйв. Свобода. Вспышки ярких цветов. Помнил, что трахаться под кайфом ему нравилось. Дэвид всего лишь человек. Время от времени он скучал по былым лихим временам, как скучают по ушедшей молодости, а потом вспоминал, что «большая вечеринка» лично для него закончилась петлёй.
Есть такие люди. Люди, которые тупо не умеют жить эту жизнь в трезвости.
За всё время Дэвид не задержался ни на одной работе дольше двух месяцев. Филли правильно сделала, что ушла от него. Нет, правда. Даже если бы Дэвид вдруг завязал со всем дерьмом, в конце дня он всё равно остался бы шизиком, который вылетел из колледжа, промотал ей все деньги и нервы, но так и не смог найти себе места в мире белых воротничков. С такими не строят семьи. Не заводят детей. Не берут ипотеку. Мысль неприятная, но Дэвид гонял её по кругу заезженной пластинкой, пока кто-то с силой не хлопнул его по ноге.
— Ау-у-уч! — протестующий звук взвился под потолок будто из самых глубин его замученной души.
А вот и Ленни! Как раз вовремя, чтобы взять его за шиворот и вернуть обратно в действительность. Дэвид не слышал, как она подошла, и теперь смотрел на «подружку» круглыми глазами — невыносимо голубыми и полными замешательства.
— Стой-погоди… где, говоришь, ты была? — нахмурившись, вклинился Дэвид где-то между пирогами и лопнувшим пузырём жвачки, но вместо ответа получил локтем под ребро.
Дэвид зашипел сквозь зубы. Локти у Ленни были острые.
— Да не сплю, не сплю я, видишь? — он поднял руки перед собой, то ли капитулируя, то ли защищаясь. — Всё? Довольна?
А потом Ленни ему улыбнулась — как она это умеет, с чертовщинкой, — а Дэвид улыбнулся ей в ответ.
Поплыл. С ним это бывает.
— В следующий раз, когда захочешь подбить меня на ограбление, заходи сразу с козырей, — он фыркнул со смеху, — с вишнёвого пирога, например.
Дэвид потянулся к нагрудному карману её куртки и вытащил на свет клубничную жвачку. «Juicy Fruit» гласила надпись на мятой упаковке. На лице у Дэвида мелькнуло забавное выражение, что-то вроде «недурно». Нет, не Twizzlers, конечно, но должно же быть в их больничной жизни место разнообразию?
— Ты, кстати, чего такая бодрая? — Дэвид подцепил пластинку зубами, как это делают с сигаретами, и вытянул её из пачки. Говорить с ней во рту было не слишком удобно. — Хороший день? Или просто головой ударилась?
Не то чтобы Ленни Баскер нужен был повод для бодрости, однако же таблетками их всех в Клокворкс кормили одинаково (даже если разными таблетками), а такая «живость» среди местной публики считалась почти неприличной. Бодрые пациенты равно буйные пациенты. Медсёстры не просто так накачивают их транквилизаторами.
— Киссинджер меня прокинул с выпиской. Опять.
Дэвид жевал жвачку и чувствовал её вкус. Мята. Клубника. Гладкая текстура. Липкий резиновый скрип на зубах. Никакой жвачки на самом деле не было, но его воспалённый мозг не видел разницы.
Ленни для Дэвида была как эта самая клубничная жвачка. Реальнее любой реальности.
— Это же не имеет никакого смысла, — Дэвид боднул Ленни коленом, привлекая к себе внимание, — я прям чувствую как тупею, понимаешь? Говоришь, что он хочет услышать. Ничего. Говоришь противоположное. Тоже ничего. Может укол накинут сверху. Зачем тогда вообще разговаривать?
Дэвид ощутил нарастающее раздражение. Как мелкое покалывание на внутренней стороны ладоней. Где-то за его спиной затрепыхались занавески. Без видимых на то причин.
— Ну то есть, я теперь навсегда останусь Дэвидом-грёбанным-шизиком, так получается?
