Дом Куков абсолютно чист, будто просвет грудной клетки на рентгеновском снимке. Стальные перекрытия, окна от потолка до самого пола, пространство воздуха и света. Тарани говорит, что идея дома в том, чтобы из южной стороны можно наблюдать за северной, из западной за восточной и наоборот. Жизнь в там доме иммерсивна, стулья, диваны, кровати отодвинуты от стен, наблюдатели вынуждены сидеть в центре, будто истуканы в деревне аборигенов.
Тарани говорит, что это контемпорари.
Ирвин отвечает, что это ебейший паноптикум.
Ирвин в этом доме опухоль, засевшая в лёгких или кишечнике, перемещающаяся метастаза. У кого-то в пяте, у кого-то на поверхности кожи, у Тарани же в голове. Черепная коробка как старый костюм, который послушно принимает форму тела — эго Тарани принимает форму эго Ирвина. Ирвину льстило ощущение узнавания, когда он облизывал поверхность мыслей Тарани: всё его — моё.
В позапрошлую пятницу он заставляет посмотреть Тарани какое-то гуро-аниме — весь вечер Ирвин держит в заложниках продолговатый мозг Кука, не позволяя сомкнуть веки на кровавых сценах.
— Человеческое тело — отвратительно, — на титрах он протягивает руку и обнимает Тарани за плечи. Он пиздит о телесном и телесности, как о чём-то лишнем, непостижимом, но прекрасно их осознаёт. Границы своего, границы чужого, продавленный под задницей диван, налипшие к взмокшей коже крошки чипсов, раздутый от пива мочевой пузырь и зудящее желание целоваться — всё осознанно. Ему кажется, что они с Тарани сиамские близнецы, соединенные головами, и его мысль должна двигать чужим телом. Странно, что не наоборот.
Он поворачивает голову, Тарани должен отзеркалить его. Титры всё идут, а губы Ирвина пьяно мажут по скуле и щеке.
В доме Кука остаётся аномальная чистота даже при повышении промилле в крови — все как будто ходят, не касаясь ступнями пола, пьют, не откручивая крышечки с горлышка бутылки. Ирвин ходит от угла в углу — Тарани перемещается ему параллельно, они как будто на двух разных концах креста. Их воссоединение невозможно. Ирвину кажется, что Тарани его избегает.
Возможно, не кажется.
Возможно, стоило бы внимательнее читать подаваемые знаки.
Голова кружится от ощущения, что в глаза забился сор и мусор из тредов твиттера. Засечки шрифта расцарапали веко изнутри, будто он не читал, а зачерпнул ими весь текст из мешка, и буквы в беспорядке увязли в глазном яблоке как мухи на липкой ленте. Ирвин растирает подушечками пальцев глаза, и чувствует, как по лицу расползаются и впитываются прочитанные слова.
На сетчатке остаётся лишь сообщения Тарани. Такие, какие бы он мог отправить кому угодно: матери, отцу, тренеру по софтболу, учителю йоги, президенту, богу.
Безликие, бездуховные, бестелесные. Они впились в глаза и проникли через зрачок в мозг. Абсолютно стерильная бессмысленная речь на вкус как подошва кроссовок.
Ирвин допивает третью бутылку пива. Прячется за чужими спинами. В слепой зоне, взгляд всегда упирается в затылок Тарани. Он как будто из ружья целится в косулю.
У края бассейна Ирвин перехватывает его поперёк живота и толкает вперёд. Падает вместе с брыкающимся Куком в хлористую воду, не разжимая объятий у самого дна. Ему кажется, что наконец он в околоплодных водах со своим близнецом.  Хочется смеяться, но рот заливает водой.

Конечно, он не решил навестить старого друга. Дик отдал ему копию ключей (вернее, рассказал, где прячет её в коридоре) и добавил дежурное «мой диван — твой диван». Ну, и закупил побольше замороженной еды. Это было лучше, чем если бы Джейк просто сидел на лестнице или шлялся по улице, когда его папаша заваливается домой после смены. Существовала только одна маленькая проблема…

«Ты идиот», — сказал Джейсон. «Тебе стоит думать над безопасностью немного дольше, чем десять секунд», — добавила Барбара. Тим и Дэмиен? Ну, они до сих пор не знали, что он пускал постороннего человека в квартиру, где хранились всякие супергеройские прибамбасы.

Но Джейк никогда не лез туда, куда ему нельзя было (хоть Дик и стал прятать вещи в более скрытые места). Так что… в каком-то смысле, он нашёл способ победить систему, которой глубоко плевать на таких вот потерянных пацанов. Можно делать хорошие дела и не надевая костюм. А потом всё окончательно наладилось, Джейк переехал к сестре, и Дик счёл свою миссию выполненной.

Видимо, очень поспешно.

Миднайтер также поспешно вернул кухонный нож на место. Да уж, они были бы идеальной параноидальной парочкой, которая готова забить гостя стулом. Но почему-то (это всё чертова Спираль со своими чертовыми шпионами, которые чертовски любили игнорировать личные границы и забираться в чужие комнаты) это немного успокаивало.

Дик фыркнул.

— Ну, конечно, больше слушай его. Это называется ге-не-ти-ка. Даже если ты будешь питаться только индейкой ближайшую тысячу лет, получить такую же форму не сможешь, — у них хорошо получалось дежурно спорить на кухне, даже когда Дик при этом говорил на языке фактов. Джейк немного расслабился, уловив тон разговора. — К тому же, сладкое ещё никому не вредило. Так что мороженое было куплено на всех.

Последние слова потонули в шуме воды в ванной.

— Мистер Дарси? Серьёзно? Для моего парня, ты очень плохо меня знаешь, Эм, — Дик начал загибать пальцы. — Он высокомерный, мрачный и не умеет разговаривать с людьми. А ещё на первом свидании он бы даже не взглянул в мою сторону, пока не убедился бы, что у меня безупречная родословная.

Нет, дети, конечно, выбирают партнеров, похожих на своих родителей… Но хотелось бы верить, что эту проблем ему не придётся нести к психотерапевту. По крайней мере, поискать кого-то ещё мрачнее Брюса, это надо было постараться.

Пока Джейк переводил остатки жидкого мыла с запахом бабл-гама и исследовал изменилось ли что-то за время его отсутствия (зубная щётка всё ещё была одна, минус балл, мистер мой-бывший-наставник-лучший-в-мире-детектив), Эм бесстыдно флиртовал. Вообще-то он был прав. Как будто после их киношного момента на кухне, Дик уже должен был позвать его на свиданку.

— Я надеюсь, что… — он не успел договорить, из ванной уже вывалился повеселевший Джейк. В ту же секунду Миднайтер переключился на него. И это выглядело… естественно (да, у него же есть дочь). Гораздо естественнее, чем с настоящим отцом.

— Да, мне тринадцать. Исполнилось два месяца назад, — в словах прозвучала гордость.

— Прости, что не поздравил тебя, приятель, — хотя кажется, взяв Лукаса в оборот, Джейк уже ни о чем не переживал. Вот так вот просто проблема с пьяным отцом решалась горячим ужином и хорошей компанией.

Оставшись один, Дик нахмурился. Он убрал эскрим и часть костюма, которая валялась на диване, заглянул в ванную, выдохнул… Но напряжение в груди никуда не ушло.

«Иногда мы узнаем в себе тень тех, от кого пытались уйти. Мы не выбираем, чьи черты в нас отзовутся, мастер Дик, но у нас есть выбор, что с ними делать», — Дик почти почувствовал тяжесть руки Альфреда на плече. Вряд ли он имел в виду эту злость и почти режущую несправедливость. Дело не только в Бэтмене.

Он видел таких детей каждый день в полиции. Он видел этот настороженный взгляд у Джейсона. И это было очень не в стиле Найтвинга. Это совсем не про надежду и сострадание — это про все те вещи, которые Дик хотел стереть в себе.

Дик вернулся из ванной, даже не попытавшись натянуть усмешку. На кухне Джейк быстро накинулся на остатки его стейка. Эм, кажется, рассказывал что-то о том, как правильно выбирать мясо.

— Лукас, давай отойдем на минутку, — Дик не хотел думать о том, каким именно его сейчас видел Джейк. — Мы сейчас вернемся. Можешь, включить телевизор, если хочешь.

Возвращаться к обычной жизни оказывается чертовски непросто.

    И ночные кошмары с собственным криком – самая меньшая из насущных проблем. Говорят, что нечто похожее испытывают солдаты, прошедшие войну. Но Элли не сражалась за свободу или независимость. Просто хотела поступить правильно, как и всегда, но заплатила слишком высокую цену.

    Они не обсуждают смерть Джесси. Томми тактично молчит [хотя она готова поспорить, тот снится ему почти так же часто, как и ей]. Дина… пытается делать вид, что все это в прошлом и прикрывается материнством [стоит ли говорить, что Джей-Джей миниатюрная копия своего отца и просто забыть явно не получится]. Элли же… до сих пор ощущает бесконечный груз вины, что вечерами всегда становится особенно тяжелее и пытается сделать больше, чем способна вынести на своих плечах.

    Кажется, что эти два года после возвращения в Джексон, превратились для нее в какой-то бесконечный День сурка. Где патрули [она просилась чаще до того, как Джоэл пришел в себя] чередовались с дежурствами в лазарете, что в какой-то момент там просто сдались и выделили ей старенький диванчик прямо в палате. Ведь возвращаться в их дом в полном одиночестве было непросто невыносимо. Тишина душила похлеще сновидений, в которых Элли снова и снова боялась не успеть.

    Не успеть спасти Джоэла.

    Местные врачи говорят, что ему повезло и что в нынешних обстоятельствах и имеющихся возможностях, они сделали все, что было в их силах. Длительная кома, восстановленная буквально по кусочкам нога и совсем не вдохновляющий итог – либо трость с ограниченным количеством нагрузки на тело, либо коляска, которая осточертела ему уже через неделю. Томми пытается шутить, что танцы теперь брату больше не грозят и Элли, кажется, улыбается впервые за долгое время.

    И кажется, что жизнь, наконец-то, вернулась в привычное русло. Словно события двухгодичной давности лишь трагическая случайность, которую общине удалось пережить. Снова покой и умиротворение, заведенные порядки и насущные проблемы. Будто Джесси умер просто так. Просто не повезло. И Джоэл спасся просто чудом. И совсем неважно, что виновные во всем этом до сих пор живы.

    Элли знает, что Совет ни за что не поддержит ее инициативу. Не поможет даже то, что Мария возглавляет это сборище светлых голов города, а Томми подкаблучник, пусть и пытается уверить всех в обратном. Да и она прекрасно понимает, какими будут отговорки. Что прошло слишком много времени, что нет смысла копаться в прошлом, что в настоящем есть куда более важные дела. Например, помочь Дине с ребенком или Джоэлу с реабилитацией.

    Кстати говоря, о ней.

    Она должна была вернуться с западного патруля еще час назад, но неожиданная кучка зараженных внесла свои коррективы, что в здание местной больницы Элли буквально влетела. Все еще нагруженная и запыхавшаяся. Чтобы получить неожиданную новость, что [мистер Миллер] ее не дождался и благополучно выписался сам.

    — Вот же прыткий. Узнаю старого Джоэла, — она чертыхается, лавируя между людьми, когда направляется в сторону спального района города. Ряды разномастных домов, из числа еще тех, что были здесь изначально, а не выстроены руками жителей. И тот самый крайний, что выдали им сразу, как они остановились в Джексоне. Мда, дверцу от гаража стоило все-таки подремонтировать, но раньше руки не доходили, да и не успела она привести их жилище в божеский вид перед его возвращением. Стыдно, но у нее и, правда, были дела поважнее! Да и подумаешь, немножко пыльно.

    — Джоэл!

    Элли выкрикивает, едва ли не перепрыгивая по ступеням через одну к входной двери, и шумно выдыхает, завидев знакомую фигуру у окна в гостиной.

    — Какого черта? Я же говорила меня подождать, — девушка потирает покалывающий от спонтанной пробежки бок и неуверенно делает пару шагов к нему. – Геройствовать хочется даже в своем состоянии… И не стой так долго, ты забыл, что сказал врач?

    Она касается его руки, скорее на инстинктах, чуть сжимая в пальцах плотную ткань рубашки, затем подхватывает под локоть и тянет обратно к креслу.

    — Ведь если ты упадешь, не факт, что я тебя подниму.

    Элли фыркает от собственной же шутки и неуверенно присаживается в соседнее кресло, все еще разглядывая мужчину. Видеть его не в антураже больничной палаты было непривычно. Впрочем, она и к трости до сих пор не привыкла. И к новым маленьким шрамам, что отчетливо белеют на чужом лице.

Анна скользнула в свою комнату вслед за Иваном, и петли сопротивлялись, издавая долгий, натянутый стон, когда она мягко закрывала за собой тугую дверь. Ей давно следовало смазать их. Вечная жизнь коварно даёт право вечно откладывать свои проблемы на завтра. Вечное завтра. Давно хотелось обновить комнату, вдохнуть в неё новую жизнь и новую себя, наконец-то избавиться от ветхости, отреставрировать добротные, но усталые вещи, заменить те, что уже безвозвратно отслужили свое. Да даже проветрить комнату Анна обещала себе "завтра" с прошлого месяца, и теперь здесь стоял стойкий шлейф аромата "шанель номер пять".

Рассеянное желание закрыть на защёлку скрипучую дверь и подойти к окну — старому деревянному с облезшей белой краской, что "снегом" лежала на пыльном подоконнике, на котором никогда не стояли цветные горшки — чтобы вдохнуть этот необходимый только ей глоток свежего воздуха ночного Смоленска, растворилось в мгновение, когда взгляд скользнул по фигуре Ивана. Она даже не заметила, как рука остановилась на замке. В таком приглушённом свете тени играли на его фигуре, рубашке, на новых морщинах человека за тридцать, которых у неё никогда не будет. Он методично складывал свои вещи на стул — почти как делает всегда Анна после работы — но эти движения различались: более резкие, мужские, избегая любую спешку. Галстук, пиджак и протупея превращаются в топку строгих линий. И еле уловимый лязг кобуры: пистолет ложится на ткань таким весом, как и вся его... их работа. Иногда Аннушка думала о том, как её сильно возбуждало огнестрельное оружие в длинных и крепких мужских пальцах. Она поправила удушающий ворот своей водолазки и повернулась к замку.

Щелчок.

Томная фигура Ивана оказалась у неё за спиной, требуя то, чего их лишили несколько десятков минут назад. Аннушка давно не была молодой и невинной девушкой, но до сих пор не позволяла себе взять своё, и их поцелуй, что начинался с робкого, ищущего прикосновения, с легких, прерывистых вздохов, которые исходили с её побуждения, превращался с каждым механическим постукиванием секундной стрелки настенных часов в более глубокий, чувственный и жадный. Она скромно держала его за плечи, сжимая белую ткань дорогой рубашки, делала шаги назад спиной, словно Иван вёл в этом странном танце. Ноги почувствовали мягкое покрывало тахты. Анна отдавалась ему вся и полностью. Своими мыслями, душой и сердцем, на котором всё ещё остался шрам от вышедшей насквозь её пули. Руки её скользнули к шее, ощущая уже остывшими пальцами такой хрупкий человеческий позвоночник, а его ладони сжали талию девушки и медленно сползали к её спине, чтобы нежно уложить свою возлюбленную на разложенный диван. Анна чуть раздвинула ноги, давая оказаться мужскому колену между своих бёдер, когда медленно опускалась с помощью Ивана на старые примятые пружины под мягкой обивкой. И когда мужчина уже переносил свой вес, заточая её между своих локтей, тахта предательски скрипнула. И этот звук в полной тишине был как гром среди ясного неба, полностью уничтожающий этот пик их интимности.

Губы Ивана выскользнули из её рта, и он подарил Анне лишь лёгкий смешок и свой озорной лисий взгляд. Она нахмурила взгляд, и щетина в ответ защекотала её щеки:
— Ну ты и дурак, — она хлопнула ладонями Ивану по груди и, под визгливую мелодию старого матраца подвинулась вверх, где лежат её подушки. — У Святослава Вернидубовича ещё и крылья есть, если что, но быть полумёртвым стариком его как-то больше забавляет.

Голова ложится ему на грудь, и на какое-то мгновение девушку также тянет куда-то в чудный сон, где она, надеется, сможет наконец увидеть сновидение под параллельный ритм двух сердец. Рядом с Ваней она не чувствовала себя чужой. Словно родилась ещё вчера, и не было воспоминаний о тех далеких и ей уже потусторонних днях. В этом приглушённом рокоте — глубоком, чуть хриплом, успокаивающем мурлыканье — она видела не капитана Жалинского, а простого человека, который не гладит рукоять пистолета в кобуре в от стресса, который не видит в людях лишь подробное досье и который не боится своих ошибок. Он был тем, кем Анна хотела снова стать. Иван без стеснения показывал своё прошлое. Вперемешку с сотнями однотипных фотографий разных тел, что у капитана Остроумовой также было в достатке, хоть их количество за один месяц у Ивана в памяти телефона превышало её за целый год, лежали и более светлые и радостные воспоминания, с которыми он так открыто делился. Даже про родителей... Анна задумалась. Усачёв тоже что-то рассказывал про своих друзей и коллег, и он мог что-то тогда сказать и про Жалинского, и эта фамилия теперь крутилась у неё на языке. Вампир обладает бессмертием, но не бессмертной памятью...

Анна даже не заметила, как Иван уснул, хоть клятвенно и говорил, что бодр и трезв. Его губы слегка разомкнулись, выпуская наружу спокойный шум — тихое, равномерное сопение. Палец мужчины всё ещё лежал на включенном телефоне. Анна аккуратно убрала его руку со своей талии, выхватила телефон с его брюк и пододвинулась выше, чтобы полулёжа положить уже голову Ивана себе на грудь и запустить пальцы в его густые крепкие волосы. Она прижала его к себе, начав без разрешения проматывать фотографии на телефоне всё дальше и дальше. Когда они были сделаны уже не на это устройство, а на старый телефон или даже телефоны. Когда Иван всё молодел и молодел. Когда не осталось фотографий тел и дел. Дошла до тех времён, когда в ходу были "мыльницы": Иван был таким худощавым и угловатым, как все мальчишки в свои восемнадцать лет. Но всегда была улыбка, лисий взгляд, друзья с красными от вспышек глазами, и девчонки, что слишком близко прижимались к главному герою фотографий. Анна следила за глазами Ивана, боясь, что он проснётся и осудит её за такое вмешательство в личную жизнь. Её лишь смутило, что здесь было так много файлов. Неужели так можно? Аннушка вернула телефон своего возлюбленного на тоже самое место и достала свой, желая найти такое же приложение. Ввела в поиск телефона. Хм, оно уже было установлено.

Скроля свои фотографии за полгода, где были или смазанные документы и заявления или смазанные лица без вести пропавших, побитых или просто умерших она в первый раз наткнулась не на свою фотографию.
— Вот мелкий гандоныш, — прошипела Анна, увидев лицо Женька: он видимо втихаря спиздил у неё телефон и синхронизировал со своим аккаунтом, чтобы смотреть на всякие нелицеприятные виды людей. Его фотографии до времени смерти начали встречаться всё чаще. Фото с клуба, фото дома, где на заднем фоне то был Святослав Вернидубович с кривым выражением лица, то Жан с протянутой рукой, чтобы не попасть в объектив. И фото Ольги, смотрящей прямо в душу. А на одном из них, где было очередное селфи с "крутым" лицом Женька, на заднем фоне спорили Анна и Иван. Наверное это была первая неделя их совместного дела. А может и вторая. Возможно как раз тогда, когда Женёк траванулся человеческой едой.
Анна зазумила изображение и разглядывала лицо Ивана. Она любила его вдумчивое и серьёзное выражение лица, когда он был за работой. И вместе с ним... у неё же нет с ним ни одной фотографии. Да и у него. С какими-то девочками есть, а с ней нет. Впервые Анна захотела оставить свой цифровой след по собственному желанию, возможно даже улыбнуться на снимке или позволить себе подурачиться. А что, Женёк хорошо получался на своих дебильных селфи.

Анна случайно смахнула фотографию, и на полную громкость включилось видео, где Женёк орёт и бегает вокруг стола, а дед Слава со своей больной спиной всё пытается поймать мерзавца и отлупасить его мухобойкой. Анна судорожно пытается выключить видео, блокирует телефон, но видео почему-то не останавливается, и смартфон шлёпается прямо на лицо Ивана, где ему в ухо кричит Женёк: "Ало, менты, на меня сагрился дед, а-а-а, ливай в помойку, дед Слава!"

Клокворкс гудел голосами своих пациентов.

Завёрнутые в типовую оранжевую униформу, они собирались стайками по три-пять человек (не больше), шептались, смеялись, спорили, плакали, смотрели телевизор, перекидывались в карты, играли в монополию, рисовали мелками, колупали мягкими ложками мягкий рисовый пудинг — такой же мягкий, какими бывают мозги после ударной дозы клоназепама.

А что вы хотели? Это дурдом. Здесь всё мягкое кроме иголок.

Ленни по-прежнему не было видно, но Дэвид знал, что она непременно появится. Таковы правила. Не он их придумывал.

Иногда Дэвид сомневался, что Ленни Баскер ходит по земле ногами, как все остальные на этой отсталой планете. Нет, она прыгает в кроличьи норы (наверняка ещё и с разбегу вниз головой), такой Ленни казалась ему вездесущей. Даже сейчас Дэвид слышал её торопливую болтовню в своём левом ухе, потом слышал в правом, но всякий раз, как он поворачивал голову, чтобы ей ответить, рядом с ним не было… никого.

Дэвид в двадцать два года от таких приколов наделал бы в штаны.

Дэвид в тридцать два завалился на диван, сунул руки в карманы оранжевой куртки и смачно зевнул.

Ну, нет, он был шизофреником слишком долго, чтобы пугаться собственных мыслей.

Звук свободно курсировал внутри его головы, отталкивался от стенок черепа с методичным тик-так — тик-так, Дэвид! — пока полностью не синхронизировался с круглыми настенными часами. А может со звуком мячика, который ударялся о ракетку, о теннисный стол, снова о ракетку, и так по кругу, до бесконечности, пока во всей вселенной не кончится пластик, чтобы делать теннисные мячики.

Дэвид почувствовал как его ноги становятся ватными и расслабляются мышцы челюсти. По затылку к макушке побежали пузырьки, так словно кто-то вскрыл банку содовой (холодную, прямо из холодильника), но вместо содовой была голова Дэвида Хэллера. Это таблетки. Конечно. Дэвид очень устал пить таблетки, если честно. С ними он видел меньше странного, слышал меньше странного, но ценой спокойствия была постоянная сонливость, горечь во рту и, как ни странно, потеря вкуса к жизни.

Раньше Дэвиду помогали наркотики — вернее, он думал, что помогали, — они расслабляли тугие извилины, делали его мысли лёгкими, воздушными как моток сладкой ваты, но не лишали тело свойственной ему подвижности. Да, он помнил это чувство. Драйв. Свобода. Вспышки ярких цветов. Помнил, что трахаться под кайфом ему нравилось. Дэвид всего лишь человек. Время от времени он скучал по былым лихим временам, как скучают по ушедшей молодости, а потом вспоминал, что «большая вечеринка» лично для него закончилась петлёй.

Есть такие люди. Люди, которые тупо не умеют жить эту жизнь в трезвости.

За всё время Дэвид не задержался ни на одной работе дольше двух месяцев. Филли правильно сделала, что ушла от него. Нет, правда. Даже если бы Дэвид вдруг завязал со всем дерьмом, в конце дня он всё равно остался бы шизиком, который вылетел из колледжа, промотал ей все деньги и нервы, но так и не смог найти себе места в мире белых воротничков. С такими не строят семьи. Не заводят детей. Не берут ипотеку. Мысль неприятная, но Дэвид гонял её по кругу заезженной пластинкой, пока кто-то с силой не хлопнул его по ноге.

— Ау-у-уч! — протестующий звук взвился под потолок будто из самых глубин его замученной души.

А вот и Ленни! Как раз вовремя, чтобы взять его за шиворот и вернуть обратно в действительность. Дэвид не слышал, как она подошла, и теперь смотрел на «подружку» круглыми глазами — невыносимо голубыми и полными замешательства.

— Стой-погоди… где, говоришь, ты была? — нахмурившись, вклинился Дэвид где-то между пирогами и лопнувшим пузырём жвачки, но вместо ответа получил локтем под ребро.

Дэвид зашипел сквозь зубы. Локти у Ленни были острые.

— Да не сплю, не сплю я, видишь? — он поднял руки перед собой, то ли капитулируя, то ли защищаясь. — Всё? Довольна?

А потом Ленни ему улыбнулась — как она это умеет, с чертовщинкой, — а Дэвид улыбнулся ей в ответ.

Поплыл. С ним это бывает.

— В следующий раз, когда захочешь подбить меня на ограбление, заходи сразу с козырей, — он фыркнул со смеху, — с вишнёвого пирога, например.

Дэвид потянулся к нагрудному карману её куртки и вытащил на свет клубничную жвачку. «Juicy Fruit» гласила надпись на мятой упаковке. На лице у Дэвида мелькнуло забавное выражение, что-то вроде «недурно». Нет, не Twizzlers, конечно, но должно же быть в их больничной жизни место разнообразию?

— Ты, кстати, чего такая бодрая? — Дэвид подцепил пластинку зубами, как это делают с сигаретами, и вытянул её из пачки. Говорить с ней во рту было не слишком удобно. — Хороший день? Или просто головой ударилась?

Не то чтобы Ленни Баскер нужен был повод для бодрости, однако же таблетками их всех в Клокворкс кормили одинаково (даже если разными таблетками), а такая «живость» среди местной публики считалась почти неприличной. Бодрые пациенты равно буйные пациенты. Медсёстры не просто так накачивают их транквилизаторами.

— Киссинджер меня прокинул с выпиской. Опять.

Дэвид жевал жвачку и чувствовал её вкус. Мята. Клубника. Гладкая текстура. Липкий резиновый скрип на зубах. Никакой жвачки на самом деле не было, но его воспалённый мозг не видел разницы.

Ленни для Дэвида была как эта самая клубничная жвачка. Реальнее любой реальности.

— Это же не имеет никакого смысла, — Дэвид боднул Ленни коленом, привлекая к себе внимание, — я прям чувствую как тупею, понимаешь? Говоришь, что он хочет услышать. Ничего. Говоришь противоположное. Тоже ничего. Может укол накинут сверху. Зачем тогда вообще разговаривать?

Дэвид ощутил нарастающее раздражение. Как мелкое покалывание на внутренней стороны ладоней. Где-то за его спиной затрепыхались занавески. Без видимых на то причин.

— Ну то есть, я теперь навсегда останусь Дэвидом-грёбанным-шизиком, так получается?