Дом Куков абсолютно чист, будто просвет грудной клетки на рентгеновском снимке. Стальные перекрытия, окна от потолка до самого пола, пространство воздуха и света. Тарани говорит, что идея дома в том, чтобы из южной стороны можно наблюдать за северной, из западной за восточной и наоборот. Жизнь в там доме иммерсивна, стулья, диваны, кровати отодвинуты от стен, наблюдатели вынуждены сидеть в центре, будто истуканы в деревне аборигенов.
Тарани говорит, что это контемпорари.
Ирвин отвечает, что это ебейший паноптикум.
Ирвин в этом доме опухоль, засевшая в лёгких или кишечнике, перемещающаяся метастаза. У кого-то в пяте, у кого-то на поверхности кожи, у Тарани же в голове. Черепная коробка как старый костюм, который послушно принимает форму тела — эго Тарани принимает форму эго Ирвина. Ирвину льстило ощущение узнавания, когда он облизывал поверхность мыслей Тарани: всё его — моё.
В позапрошлую пятницу он заставляет посмотреть Тарани какое-то гуро-аниме — весь вечер Ирвин держит в заложниках продолговатый мозг Кука, не позволяя сомкнуть веки на кровавых сценах.
— Человеческое тело — отвратительно, — на титрах он протягивает руку и обнимает Тарани за плечи. Он пиздит о телесном и телесности, как о чём-то лишнем, непостижимом, но прекрасно их осознаёт. Границы своего, границы чужого, продавленный под задницей диван, налипшие к взмокшей коже крошки чипсов, раздутый от пива мочевой пузырь и зудящее желание целоваться — всё осознанно. Ему кажется, что они с Тарани сиамские близнецы, соединенные головами, и его мысль должна двигать чужим телом. Странно, что не наоборот.
Он поворачивает голову, Тарани должен отзеркалить его. Титры всё идут, а губы Ирвина пьяно мажут по скуле и щеке.
В доме Кука остаётся аномальная чистота даже при повышении промилле в крови — все как будто ходят, не касаясь ступнями пола, пьют, не откручивая крышечки с горлышка бутылки. Ирвин ходит от угла в углу — Тарани перемещается ему параллельно, они как будто на двух разных концах креста. Их воссоединение невозможно. Ирвину кажется, что Тарани его избегает.
Возможно, не кажется.
Возможно, стоило бы внимательнее читать подаваемые знаки.
Голова кружится от ощущения, что в глаза забился сор и мусор из тредов твиттера. Засечки шрифта расцарапали веко изнутри, будто он не читал, а зачерпнул ими весь текст из мешка, и буквы в беспорядке увязли в глазном яблоке как мухи на липкой ленте. Ирвин растирает подушечками пальцев глаза, и чувствует, как по лицу расползаются и впитываются прочитанные слова.
На сетчатке остаётся лишь сообщения Тарани. Такие, какие бы он мог отправить кому угодно: матери, отцу, тренеру по софтболу, учителю йоги, президенту, богу.
Безликие, бездуховные, бестелесные. Они впились в глаза и проникли через зрачок в мозг. Абсолютно стерильная бессмысленная речь на вкус как подошва кроссовок.
Ирвин допивает третью бутылку пива. Прячется за чужими спинами. В слепой зоне, взгляд всегда упирается в затылок Тарани. Он как будто из ружья целится в косулю.
У края бассейна Ирвин перехватывает его поперёк живота и толкает вперёд. Падает вместе с брыкающимся Куком в хлористую воду, не разжимая объятий у самого дна. Ему кажется, что наконец он в околоплодных водах со своим близнецом.  Хочется смеяться, но рот заливает водой.

Анна скользнула в свою комнату вслед за Иваном, и петли сопротивлялись, издавая долгий, натянутый стон, когда она мягко закрывала за собой тугую дверь. Ей давно следовало смазать их. Вечная жизнь коварно даёт право вечно откладывать свои проблемы на завтра. Вечное завтра. Давно хотелось обновить комнату, вдохнуть в неё новую жизнь и новую себя, наконец-то избавиться от ветхости, отреставрировать добротные, но усталые вещи, заменить те, что уже безвозвратно отслужили свое. Да даже проветрить комнату Анна обещала себе "завтра" с прошлого месяца, и теперь здесь стоял стойкий шлейф аромата "шанель номер пять".

Рассеянное желание закрыть на защёлку скрипучую дверь и подойти к окну — старому деревянному с облезшей белой краской, что "снегом" лежала на пыльном подоконнике, на котором никогда не стояли цветные горшки — чтобы вдохнуть этот необходимый только ей глоток свежего воздуха ночного Смоленска, растворилось в мгновение, когда взгляд скользнул по фигуре Ивана. Она даже не заметила, как рука остановилась на замке. В таком приглушённом свете тени играли на его фигуре, рубашке, на новых морщинах человека за тридцать, которых у неё никогда не будет. Он методично складывал свои вещи на стул — почти как делает всегда Анна после работы — но эти движения различались: более резкие, мужские, избегая любую спешку. Галстук, пиджак и протупея превращаются в топку строгих линий. И еле уловимый лязг кобуры: пистолет ложится на ткань таким весом, как и вся его... их работа. Иногда Аннушка думала о том, как её сильно возбуждало огнестрельное оружие в длинных и крепких мужских пальцах. Она поправила удушающий ворот своей водолазки и повернулась к замку.

Щелчок.

Томная фигура Ивана оказалась у неё за спиной, требуя то, чего их лишили несколько десятков минут назад. Аннушка давно не была молодой и невинной девушкой, но до сих пор не позволяла себе взять своё, и их поцелуй, что начинался с робкого, ищущего прикосновения, с легких, прерывистых вздохов, которые исходили с её побуждения, превращался с каждым механическим постукиванием секундной стрелки настенных часов в более глубокий, чувственный и жадный. Она скромно держала его за плечи, сжимая белую ткань дорогой рубашки, делала шаги назад спиной, словно Иван вёл в этом странном танце. Ноги почувствовали мягкое покрывало тахты. Анна отдавалась ему вся и полностью. Своими мыслями, душой и сердцем, на котором всё ещё остался шрам от вышедшей насквозь её пули. Руки её скользнули к шее, ощущая уже остывшими пальцами такой хрупкий человеческий позвоночник, а его ладони сжали талию девушки и медленно сползали к её спине, чтобы нежно уложить свою возлюбленную на разложенный диван. Анна чуть раздвинула ноги, давая оказаться мужскому колену между своих бёдер, когда медленно опускалась с помощью Ивана на старые примятые пружины под мягкой обивкой. И когда мужчина уже переносил свой вес, заточая её между своих локтей, тахта предательски скрипнула. И этот звук в полной тишине был как гром среди ясного неба, полностью уничтожающий этот пик их интимности.

Губы Ивана выскользнули из её рта, и он подарил Анне лишь лёгкий смешок и свой озорной лисий взгляд. Она нахмурила взгляд, и щетина в ответ защекотала её щеки:
— Ну ты и дурак, — она хлопнула ладонями Ивану по груди и, под визгливую мелодию старого матраца подвинулась вверх, где лежат её подушки. — У Святослава Вернидубовича ещё и крылья есть, если что, но быть полумёртвым стариком его как-то больше забавляет.

Голова ложится ему на грудь, и на какое-то мгновение девушку также тянет куда-то в чудный сон, где она, надеется, сможет наконец увидеть сновидение под параллельный ритм двух сердец. Рядом с Ваней она не чувствовала себя чужой. Словно родилась ещё вчера, и не было воспоминаний о тех далеких и ей уже потусторонних днях. В этом приглушённом рокоте — глубоком, чуть хриплом, успокаивающем мурлыканье — она видела не капитана Жалинского, а простого человека, который не гладит рукоять пистолета в кобуре в от стресса, который не видит в людях лишь подробное досье и который не боится своих ошибок. Он был тем, кем Анна хотела снова стать. Иван без стеснения показывал своё прошлое. Вперемешку с сотнями однотипных фотографий разных тел, что у капитана Остроумовой также было в достатке, хоть их количество за один месяц у Ивана в памяти телефона превышало её за целый год, лежали и более светлые и радостные воспоминания, с которыми он так открыто делился. Даже про родителей... Анна задумалась. Усачёв тоже что-то рассказывал про своих друзей и коллег, и он мог что-то тогда сказать и про Жалинского, и эта фамилия теперь крутилась у неё на языке. Вампир обладает бессмертием, но не бессмертной памятью...

Анна даже не заметила, как Иван уснул, хоть клятвенно и говорил, что бодр и трезв. Его губы слегка разомкнулись, выпуская наружу спокойный шум — тихое, равномерное сопение. Палец мужчины всё ещё лежал на включенном телефоне. Анна аккуратно убрала его руку со своей талии, выхватила телефон с его брюк и пододвинулась выше, чтобы полулёжа положить уже голову Ивана себе на грудь и запустить пальцы в его густые крепкие волосы. Она прижала его к себе, начав без разрешения проматывать фотографии на телефоне всё дальше и дальше. Когда они были сделаны уже не на это устройство, а на старый телефон или даже телефоны. Когда Иван всё молодел и молодел. Когда не осталось фотографий тел и дел. Дошла до тех времён, когда в ходу были "мыльницы": Иван был таким худощавым и угловатым, как все мальчишки в свои восемнадцать лет. Но всегда была улыбка, лисий взгляд, друзья с красными от вспышек глазами, и девчонки, что слишком близко прижимались к главному герою фотографий. Анна следила за глазами Ивана, боясь, что он проснётся и осудит её за такое вмешательство в личную жизнь. Её лишь смутило, что здесь было так много файлов. Неужели так можно? Аннушка вернула телефон своего возлюбленного на тоже самое место и достала свой, желая найти такое же приложение. Ввела в поиск телефона. Хм, оно уже было установлено.

Скроля свои фотографии за полгода, где были или смазанные документы и заявления или смазанные лица без вести пропавших, побитых или просто умерших она в первый раз наткнулась не на свою фотографию.
— Вот мелкий гандоныш, — прошипела Анна, увидев лицо Женька: он видимо втихаря спиздил у неё телефон и синхронизировал со своим аккаунтом, чтобы смотреть на всякие нелицеприятные виды людей. Его фотографии до времени смерти начали встречаться всё чаще. Фото с клуба, фото дома, где на заднем фоне то был Святослав Вернидубович с кривым выражением лица, то Жан с протянутой рукой, чтобы не попасть в объектив. И фото Ольги, смотрящей прямо в душу. А на одном из них, где было очередное селфи с "крутым" лицом Женька, на заднем фоне спорили Анна и Иван. Наверное это была первая неделя их совместного дела. А может и вторая. Возможно как раз тогда, когда Женёк траванулся человеческой едой.
Анна зазумила изображение и разглядывала лицо Ивана. Она любила его вдумчивое и серьёзное выражение лица, когда он был за работой. И вместе с ним... у неё же нет с ним ни одной фотографии. Да и у него. С какими-то девочками есть, а с ней нет. Впервые Анна захотела оставить свой цифровой след по собственному желанию, возможно даже улыбнуться на снимке или позволить себе подурачиться. А что, Женёк хорошо получался на своих дебильных селфи.

Анна случайно смахнула фотографию, и на полную громкость включилось видео, где Женёк орёт и бегает вокруг стола, а дед Слава со своей больной спиной всё пытается поймать мерзавца и отлупасить его мухобойкой. Анна судорожно пытается выключить видео, блокирует телефон, но видео почему-то не останавливается, и смартфон шлёпается прямо на лицо Ивана, где ему в ухо кричит Женёк: "Ало, менты, на меня сагрился дед, а-а-а, ливай в помойку, дед Слава!"

Клокворкс гудел голосами своих пациентов.

Завёрнутые в типовую оранжевую униформу, они собирались стайками по три-пять человек (не больше), шептались, смеялись, спорили, плакали, смотрели телевизор, перекидывались в карты, играли в монополию, рисовали мелками, колупали мягкими ложками мягкий рисовый пудинг — такой же мягкий, какими бывают мозги после ударной дозы клоназепама.

А что вы хотели? Это дурдом. Здесь всё мягкое кроме иголок.

Ленни по-прежнему не было видно, но Дэвид знал, что она непременно появится. Таковы правила. Не он их придумывал.

Иногда Дэвид сомневался, что Ленни Баскер ходит по земле ногами, как все остальные на этой отсталой планете. Нет, она прыгает в кроличьи норы (наверняка ещё и с разбегу вниз головой), такой Ленни казалась ему вездесущей. Даже сейчас Дэвид слышал её торопливую болтовню в своём левом ухе, потом слышал в правом, но всякий раз, как он поворачивал голову, чтобы ей ответить, рядом с ним не было… никого.

Дэвид в двадцать два года от таких приколов наделал бы в штаны.

Дэвид в тридцать два завалился на диван, сунул руки в карманы оранжевой куртки и смачно зевнул.

Ну, нет, он был шизофреником слишком долго, чтобы пугаться собственных мыслей.

Звук свободно курсировал внутри его головы, отталкивался от стенок черепа с методичным тик-так — тик-так, Дэвид! — пока полностью не синхронизировался с круглыми настенными часами. А может со звуком мячика, который ударялся о ракетку, о теннисный стол, снова о ракетку, и так по кругу, до бесконечности, пока во всей вселенной не кончится пластик, чтобы делать теннисные мячики.

Дэвид почувствовал как его ноги становятся ватными и расслабляются мышцы челюсти. По затылку к макушке побежали пузырьки, так словно кто-то вскрыл банку содовой (холодную, прямо из холодильника), но вместо содовой была голова Дэвида Хэллера. Это таблетки. Конечно. Дэвид очень устал пить таблетки, если честно. С ними он видел меньше странного, слышал меньше странного, но ценой спокойствия была постоянная сонливость, горечь во рту и, как ни странно, потеря вкуса к жизни.

Раньше Дэвиду помогали наркотики — вернее, он думал, что помогали, — они расслабляли тугие извилины, делали его мысли лёгкими, воздушными как моток сладкой ваты, но не лишали тело свойственной ему подвижности. Да, он помнил это чувство. Драйв. Свобода. Вспышки ярких цветов. Помнил, что трахаться под кайфом ему нравилось. Дэвид всего лишь человек. Время от времени он скучал по былым лихим временам, как скучают по ушедшей молодости, а потом вспоминал, что «большая вечеринка» лично для него закончилась петлёй.

Есть такие люди. Люди, которые тупо не умеют жить эту жизнь в трезвости.

За всё время Дэвид не задержался ни на одной работе дольше двух месяцев. Филли правильно сделала, что ушла от него. Нет, правда. Даже если бы Дэвид вдруг завязал со всем дерьмом, в конце дня он всё равно остался бы шизиком, который вылетел из колледжа, промотал ей все деньги и нервы, но так и не смог найти себе места в мире белых воротничков. С такими не строят семьи. Не заводят детей. Не берут ипотеку. Мысль неприятная, но Дэвид гонял её по кругу заезженной пластинкой, пока кто-то с силой не хлопнул его по ноге.

— Ау-у-уч! — протестующий звук взвился под потолок будто из самых глубин его замученной души.

А вот и Ленни! Как раз вовремя, чтобы взять его за шиворот и вернуть обратно в действительность. Дэвид не слышал, как она подошла, и теперь смотрел на «подружку» круглыми глазами — невыносимо голубыми и полными замешательства.

— Стой-погоди… где, говоришь, ты была? — нахмурившись, вклинился Дэвид где-то между пирогами и лопнувшим пузырём жвачки, но вместо ответа получил локтем под ребро.

Дэвид зашипел сквозь зубы. Локти у Ленни были острые.

— Да не сплю, не сплю я, видишь? — он поднял руки перед собой, то ли капитулируя, то ли защищаясь. — Всё? Довольна?

А потом Ленни ему улыбнулась — как она это умеет, с чертовщинкой, — а Дэвид улыбнулся ей в ответ.

Поплыл. С ним это бывает.

— В следующий раз, когда захочешь подбить меня на ограбление, заходи сразу с козырей, — он фыркнул со смеху, — с вишнёвого пирога, например.

Дэвид потянулся к нагрудному карману её куртки и вытащил на свет клубничную жвачку. «Juicy Fruit» гласила надпись на мятой упаковке. На лице у Дэвида мелькнуло забавное выражение, что-то вроде «недурно». Нет, не Twizzlers, конечно, но должно же быть в их больничной жизни место разнообразию?

— Ты, кстати, чего такая бодрая? — Дэвид подцепил пластинку зубами, как это делают с сигаретами, и вытянул её из пачки. Говорить с ней во рту было не слишком удобно. — Хороший день? Или просто головой ударилась?

Не то чтобы Ленни Баскер нужен был повод для бодрости, однако же таблетками их всех в Клокворкс кормили одинаково (даже если разными таблетками), а такая «живость» среди местной публики считалась почти неприличной. Бодрые пациенты равно буйные пациенты. Медсёстры не просто так накачивают их транквилизаторами.

— Киссинджер меня прокинул с выпиской. Опять.

Дэвид жевал жвачку и чувствовал её вкус. Мята. Клубника. Гладкая текстура. Липкий резиновый скрип на зубах. Никакой жвачки на самом деле не было, но его воспалённый мозг не видел разницы.

Ленни для Дэвида была как эта самая клубничная жвачка. Реальнее любой реальности.

— Это же не имеет никакого смысла, — Дэвид боднул Ленни коленом, привлекая к себе внимание, — я прям чувствую как тупею, понимаешь? Говоришь, что он хочет услышать. Ничего. Говоришь противоположное. Тоже ничего. Может укол накинут сверху. Зачем тогда вообще разговаривать?

Дэвид ощутил нарастающее раздражение. Как мелкое покалывание на внутренней стороны ладоней. Где-то за его спиной затрепыхались занавески. Без видимых на то причин.

— Ну то есть, я теперь навсегда останусь Дэвидом-грёбанным-шизиком, так получается?

⠀⠀⠀⠀⠀— Как я могу знать, что происходит у вас в лесу? — он опустил руки достаточно чтобы выглянуть из-за них двумя глазами. — Я же, в отличие от вас, Шерриган, не предавал всю Эспаду, сбегая из замка на одиннадцать лет, чтобы вернуться, когда надоест жарить своих менее сильных, но вкусных соплеменников на палках.
⠀⠀⠀⠀⠀Верно, Койот, так держать, зашла прямо в капканчик. Похвастайся силой перед всеми, скажи насколько ты лучше большинства здесь, у тебя ведь есть Сегунда Этапа, а у других не-е. Но он их не через зависть убеждать будет. В голове даже подбадривающе возникла мысль о том, что монстр с подобной силой может навредить его драгоценной Марте. Грантц убрал руки от лица, кладя их перед собой на стол одну поверх другой и говоря совершенно спокойно.
⠀⠀⠀⠀⠀— Другие при нашем разговоре не присутствовали, но мне никто иная как Шерриган Койот сказала, что здесь ради того, чтобы быть с братом, — Сесар смотрел на девушку, о которой вел речь. — Я сомневаюсь, что ее волнует что-то кроме брата. Будет возможность ударить по кому-то из наших для того чтобы его спасти, Шерриган это сделает. А что будет, если тот окажется повержен в войне шинигами? Представьте себе ее, носящуюся по коридорам замка в ее Сегунда Этапе и убивающую все, что подвернется под руку — фрасьнов, нумеросов, кто-то и из Эспады может пострадать. Уже дважды изменщица, каковы шансы, что она не захочет провернуть это в третий раз?
⠀⠀⠀⠀⠀Конечно же их личная беседа с девушкой имела мало общего с политикой замка и конфликтом с проводниками душ. Что нисколько не мешало ему находиться в курсе общеизвестных фактов, которые почему-то четверо в Эспаде решили проигнорировать. Касательно Корво все понятно, режим для детей все еще включен, подробности излагать не к чему. Кин еще может успеть поменять свое решение. Кварта же явно опирается на личное знакомство с бывшей Сегундо. Только та девочка, что ходила на осмотры к его отцу не рассказывала всем встречным о том, какие вкусные арранкары и как она хотела бы попробовать приготовить их мясцо. А Сесар совершенно не хочет увидеть Марту на чьей-либо тарелке, посыпанную приправками.
⠀⠀⠀⠀⠀— Сейчас мы, конечно же, решаем останется она или нет. А завтра, постанови Эспада, что ей место среди нас, нам придется определить ей номер в Эспаде. Сегундо Этапа. Если ей не дадут пустующее место Третьей, то она вполне может отобрать его силой у любого из нас. Не так словно я был бы против уступить место более сильному. Но подумайте о том, что это не просто кто-то сильный, а о том, что Эспада решает судьбу замка. И чтобы этим занималась та, кто из него ушла по собственной воле? Вы, Сегундо, хотите чтобы ваше место заняла Шерриган? А вы, Новена, этого желаете? У нас у всех сейчас есть право голоса. Мы все сейчас решаем судьбу Лас Ночеса. Если сейчас позволить Шерриган остаться в замке, то совершенная ошибка будет на каждом из нас, кто участвовал в голосовании, кто вместо того, чтобы принять правильное решение, дал изменщице возможность решать, что со всеми нами будет.
⠀⠀⠀⠀⠀Обращаться к кузену он желанием не горел, но точно знал, что в своем место тот вцепился обоими ручонками и скорее приговорит фрасьонов к тому чтобы те топили друг друга, нежели согласится добровольно с ним расстаться.
⠀⠀⠀⠀⠀— И она одна из тех, кто спит и видит как набить брюхо любым из нас. «Арранкарское мясо особенно приятное на вкус», да, Шерриган? И это она мне сказала находясь в роли того, кто должен смиренно просить о том, чтобы ему позволили находиться здесь. Что дальше? Будем приносить ей кровавые жертвы в надежде, что она в одиночку одолеет шинигами?

хоукинс изменился. городам было свойственно меняться, расти, становиться больше и живее, но стив никогда не примерял это на хоукинс, откуда бежал десять лет назад, словно надеясь, что призраки прошлого не смогут перейти черту, покинуть место, где оставалась табличка «добро пожаловать в хоукинс!» на самом деле, она ему снилась, но такой, какой был на изнанке: изъеденное древесными жуками дерево, сползающие, как кровоподтёки, буквы. и снова просыпаясь в уютной небольшой квартире в нью-йорке, он хватал воздух пересохшими губами и верил, что кошмары никогда больше не смогут стать частью его жизни. но насколько правдивой была эта вера? когда-то стив верил в него и нэнси, потом — в то, что любви не существовало, а потом... потом он полюбил и уже не верил ни во что. его любовь была буйная, эмоциональная и яркая, но главным было то, что его любовь был живым человеком. эдди... эдди мансон, который в школе казался шутом и дурачком, неспособным выпуститься, человеком, который тратил кучу времени на глупые игры и прятался от взрослой жизни в иллюзии свободы.

пока не понял, что свободы не существовало. они все были пленниками, неспособным к жизни без тьмы, которой нахлебались, которую не смогли пережить. стив думал, что справился, что  прошедшие годы сгладили рубцы, оставленные хоукинсом, векной и страхом, от которого было так сложно спрятаться. первое время, когда они все были на связи, делились переживаниями, рассказывали о жизни, харрингтон действительно думал, что всё обойдётся, потому что они были друг у друга, воины, пережившие свою войну, победившие демонов и оставшиеся живыми.
но со временем им стало сложно говорить об этом. они теряли ниточки связи, расползались, забывали о днях рождения и многом другом. стив, который всегда хотел жить правильно, хотел дом, пятерых детей и собаку, оказался один — с дохнущим кактусом, без человека, о котором грезил ночами, без будущего и без детей. один, потому что его родителям было на него плевать ещё до всей этой истории.

стив учился выживать. он не смог получить высшее образование в первые три года после  школы, но потом кое-как окончил колледж, пусть и не лигу плюща, но в целом не самый плохой.  он не знал, чем хотел заниматься, поэтому начал делать то, что у него получалось лучше всего: выдумывать. так на свет родился его первый мистический роман, полный страшных теней, романтики и сладкого окончания, потому что людям не нравились плохие концы.
после этого время побежало, жизнь стала стремительной. стив начал встречаться с девушкой, но они с лиз быстро поняли, что друзья из них были лучше, чем возлюбленные, и после  он не пытался.
оставил всякие мысли о том, чтобы строить семью. секс, который был ему в целом не так чтобы очень нужен, он получал по праздникам, если выбирался куда-нибудь на тусовку, курил травку и выпивал.
в таком состоянии ему было всё равно, что под ним — не эдди, а какая-то девчонка. ни одну из них он не привёл в свой дом, потому что это было его священное место, созданное для того, чтобы себя уберечь.

стив устал притворяться, но всё равно делал это. слушал песни эдди, которые быстро становились хитами, посылал ему книги — каждую из двенадцати — с посвящением, которые мансон наверняка даже не открывал.
любовь кипела в нём годами, становясь тлеющими углями, с которым он начал привыкать. так было проще: когда нелюбовь эдди въелась в кожу стива, его к ниги стали пронзительнее, а герои — всё больше похожи на людей, которых он оставил в прошлом.
именно поэтому выбраться на юбилей хоппера стало идеей фикс. он знал, что планировали приехать все, это ему радостно сообщил дастин, едва смог с ним связаться. и если стив и думал о том, что сможет увидеть эдди, то старался не слишком на это надеяться.

и тем не менее хоукинс был ему родным. сейчас, когда тьма не сжимала затылок болью, город выглядел почти нестрашно. дом хопперов был уютным, но стив выбрал остановиться в доме родителей. те давно тут не жили: отец умер от инфаркта три года назад, а мать снова вышла замуж и уехала. он с ней не общался, потому что им нечего было сказать.
иногда харрингтон думал о том, чтобы вернуться сюда, чтобы подождать эдди. но он знал, что тот не будет жить в хоукинсе, что это место для него было в далёком и забытом прошлом.

увидеть эдди после десяти лет было... мучительно. он был таким же красивым, как когда-то. он выглядел увереннее, чем раньше, и ещё красивее, мужественнее. теперь, когда им обоим под тридцать, всё было иначе.
— мансон, — и улыбка, что скривила губы, не была вымученной, вовсе нет. — как насчет того, чтобы прогуляться и дать девчонкам подготовить подарки старику?
давай отсюда уйдём, пожалуйста. тебе ведь это ничего не стоило бы, правда? ты да я — и никого больше. только воспоминания, от которых нам никогда не избавиться ине отмыться, но мы к ним привыкли. верно?