Дом Куков абсолютно чист, будто просвет грудной клетки на рентгеновском снимке. Стальные перекрытия, окна от потолка до самого пола, пространство воздуха и света. Тарани говорит, что идея дома в том, чтобы из южной стороны можно наблюдать за северной, из западной за восточной и наоборот. Жизнь в там доме иммерсивна, стулья, диваны, кровати отодвинуты от стен, наблюдатели вынуждены сидеть в центре, будто истуканы в деревне аборигенов.
Тарани говорит, что это контемпорари.
Ирвин отвечает, что это ебейший паноптикум.
Ирвин в этом доме опухоль, засевшая в лёгких или кишечнике, перемещающаяся метастаза. У кого-то в пяте, у кого-то на поверхности кожи, у Тарани же в голове. Черепная коробка как старый костюм, который послушно принимает форму тела — эго Тарани принимает форму эго Ирвина. Ирвину льстило ощущение узнавания, когда он облизывал поверхность мыслей Тарани: всё его — моё.
В позапрошлую пятницу он заставляет посмотреть Тарани какое-то гуро-аниме — весь вечер Ирвин держит в заложниках продолговатый мозг Кука, не позволяя сомкнуть веки на кровавых сценах.
— Человеческое тело — отвратительно, — на титрах он протягивает руку и обнимает Тарани за плечи. Он пиздит о телесном и телесности, как о чём-то лишнем, непостижимом, но прекрасно их осознаёт. Границы своего, границы чужого, продавленный под задницей диван, налипшие к взмокшей коже крошки чипсов, раздутый от пива мочевой пузырь и зудящее желание целоваться — всё осознанно. Ему кажется, что они с Тарани сиамские близнецы, соединенные головами, и его мысль должна двигать чужим телом. Странно, что не наоборот.
Он поворачивает голову, Тарани должен отзеркалить его. Титры всё идут, а губы Ирвина пьяно мажут по скуле и щеке.
В доме Кука остаётся аномальная чистота даже при повышении промилле в крови — все как будто ходят, не касаясь ступнями пола, пьют, не откручивая крышечки с горлышка бутылки. Ирвин ходит от угла в углу — Тарани перемещается ему параллельно, они как будто на двух разных концах креста. Их воссоединение невозможно. Ирвину кажется, что Тарани его избегает.
Возможно, не кажется.
Возможно, стоило бы внимательнее читать подаваемые знаки.
Голова кружится от ощущения, что в глаза забился сор и мусор из тредов твиттера. Засечки шрифта расцарапали веко изнутри, будто он не читал, а зачерпнул ими весь текст из мешка, и буквы в беспорядке увязли в глазном яблоке как мухи на липкой ленте. Ирвин растирает подушечками пальцев глаза, и чувствует, как по лицу расползаются и впитываются прочитанные слова.
На сетчатке остаётся лишь сообщения Тарани. Такие, какие бы он мог отправить кому угодно: матери, отцу, тренеру по софтболу, учителю йоги, президенту, богу.
Безликие, бездуховные, бестелесные. Они впились в глаза и проникли через зрачок в мозг. Абсолютно стерильная бессмысленная речь на вкус как подошва кроссовок.
Ирвин допивает третью бутылку пива. Прячется за чужими спинами. В слепой зоне, взгляд всегда упирается в затылок Тарани. Он как будто из ружья целится в косулю.
У края бассейна Ирвин перехватывает его поперёк живота и толкает вперёд. Падает вместе с брыкающимся Куком в хлористую воду, не разжимая объятий у самого дна. Ему кажется, что наконец он в околоплодных водах со своим близнецом.  Хочется смеяться, но рот заливает водой.

Анна скользнула в свою комнату вслед за Иваном, и петли сопротивлялись, издавая долгий, натянутый стон, когда она мягко закрывала за собой тугую дверь. Ей давно следовало смазать их. Вечная жизнь коварно даёт право вечно откладывать свои проблемы на завтра. Вечное завтра. Давно хотелось обновить комнату, вдохнуть в неё новую жизнь и новую себя, наконец-то избавиться от ветхости, отреставрировать добротные, но усталые вещи, заменить те, что уже безвозвратно отслужили свое. Да даже проветрить комнату Анна обещала себе "завтра" с прошлого месяца, и теперь здесь стоял стойкий шлейф аромата "шанель номер пять".

Рассеянное желание закрыть на защёлку скрипучую дверь и подойти к окну — старому деревянному с облезшей белой краской, что "снегом" лежала на пыльном подоконнике, на котором никогда не стояли цветные горшки — чтобы вдохнуть этот необходимый только ей глоток свежего воздуха ночного Смоленска, растворилось в мгновение, когда взгляд скользнул по фигуре Ивана. Она даже не заметила, как рука остановилась на замке. В таком приглушённом свете тени играли на его фигуре, рубашке, на новых морщинах человека за тридцать, которых у неё никогда не будет. Он методично складывал свои вещи на стул — почти как делает всегда Анна после работы — но эти движения различались: более резкие, мужские, избегая любую спешку. Галстук, пиджак и протупея превращаются в топку строгих линий. И еле уловимый лязг кобуры: пистолет ложится на ткань таким весом, как и вся его... их работа. Иногда Аннушка думала о том, как её сильно возбуждало огнестрельное оружие в длинных и крепких мужских пальцах. Она поправила удушающий ворот своей водолазки и повернулась к замку.

Щелчок.

Томная фигура Ивана оказалась у неё за спиной, требуя то, чего их лишили несколько десятков минут назад. Аннушка давно не была молодой и невинной девушкой, но до сих пор не позволяла себе взять своё, и их поцелуй, что начинался с робкого, ищущего прикосновения, с легких, прерывистых вздохов, которые исходили с её побуждения, превращался с каждым механическим постукиванием секундной стрелки настенных часов в более глубокий, чувственный и жадный. Она скромно держала его за плечи, сжимая белую ткань дорогой рубашки, делала шаги назад спиной, словно Иван вёл в этом странном танце. Ноги почувствовали мягкое покрывало тахты. Анна отдавалась ему вся и полностью. Своими мыслями, душой и сердцем, на котором всё ещё остался шрам от вышедшей насквозь её пули. Руки её скользнули к шее, ощущая уже остывшими пальцами такой хрупкий человеческий позвоночник, а его ладони сжали талию девушки и медленно сползали к её спине, чтобы нежно уложить свою возлюбленную на разложенный диван. Анна чуть раздвинула ноги, давая оказаться мужскому колену между своих бёдер, когда медленно опускалась с помощью Ивана на старые примятые пружины под мягкой обивкой. И когда мужчина уже переносил свой вес, заточая её между своих локтей, тахта предательски скрипнула. И этот звук в полной тишине был как гром среди ясного неба, полностью уничтожающий этот пик их интимности.

Губы Ивана выскользнули из её рта, и он подарил Анне лишь лёгкий смешок и свой озорной лисий взгляд. Она нахмурила взгляд, и щетина в ответ защекотала её щеки:
— Ну ты и дурак, — она хлопнула ладонями Ивану по груди и, под визгливую мелодию старого матраца подвинулась вверх, где лежат её подушки. — У Святослава Вернидубовича ещё и крылья есть, если что, но быть полумёртвым стариком его как-то больше забавляет.

Голова ложится ему на грудь, и на какое-то мгновение девушку также тянет куда-то в чудный сон, где она, надеется, сможет наконец увидеть сновидение под параллельный ритм двух сердец. Рядом с Ваней она не чувствовала себя чужой. Словно родилась ещё вчера, и не было воспоминаний о тех далеких и ей уже потусторонних днях. В этом приглушённом рокоте — глубоком, чуть хриплом, успокаивающем мурлыканье — она видела не капитана Жалинского, а простого человека, который не гладит рукоять пистолета в кобуре в от стресса, который не видит в людях лишь подробное досье и который не боится своих ошибок. Он был тем, кем Анна хотела снова стать. Иван без стеснения показывал своё прошлое. Вперемешку с сотнями однотипных фотографий разных тел, что у капитана Остроумовой также было в достатке, хоть их количество за один месяц у Ивана в памяти телефона превышало её за целый год, лежали и более светлые и радостные воспоминания, с которыми он так открыто делился. Даже про родителей... Анна задумалась. Усачёв тоже что-то рассказывал про своих друзей и коллег, и он мог что-то тогда сказать и про Жалинского, и эта фамилия теперь крутилась у неё на языке. Вампир обладает бессмертием, но не бессмертной памятью...

Анна даже не заметила, как Иван уснул, хоть клятвенно и говорил, что бодр и трезв. Его губы слегка разомкнулись, выпуская наружу спокойный шум — тихое, равномерное сопение. Палец мужчины всё ещё лежал на включенном телефоне. Анна аккуратно убрала его руку со своей талии, выхватила телефон с его брюк и пододвинулась выше, чтобы полулёжа положить уже голову Ивана себе на грудь и запустить пальцы в его густые крепкие волосы. Она прижала его к себе, начав без разрешения проматывать фотографии на телефоне всё дальше и дальше. Когда они были сделаны уже не на это устройство, а на старый телефон или даже телефоны. Когда Иван всё молодел и молодел. Когда не осталось фотографий тел и дел. Дошла до тех времён, когда в ходу были "мыльницы": Иван был таким худощавым и угловатым, как все мальчишки в свои восемнадцать лет. Но всегда была улыбка, лисий взгляд, друзья с красными от вспышек глазами, и девчонки, что слишком близко прижимались к главному герою фотографий. Анна следила за глазами Ивана, боясь, что он проснётся и осудит её за такое вмешательство в личную жизнь. Её лишь смутило, что здесь было так много файлов. Неужели так можно? Аннушка вернула телефон своего возлюбленного на тоже самое место и достала свой, желая найти такое же приложение. Ввела в поиск телефона. Хм, оно уже было установлено.

Скроля свои фотографии за полгода, где были или смазанные документы и заявления или смазанные лица без вести пропавших, побитых или просто умерших она в первый раз наткнулась не на свою фотографию.
— Вот мелкий гандоныш, — прошипела Анна, увидев лицо Женька: он видимо втихаря спиздил у неё телефон и синхронизировал со своим аккаунтом, чтобы смотреть на всякие нелицеприятные виды людей. Его фотографии до времени смерти начали встречаться всё чаще. Фото с клуба, фото дома, где на заднем фоне то был Святослав Вернидубович с кривым выражением лица, то Жан с протянутой рукой, чтобы не попасть в объектив. И фото Ольги, смотрящей прямо в душу. А на одном из них, где было очередное селфи с "крутым" лицом Женька, на заднем фоне спорили Анна и Иван. Наверное это была первая неделя их совместного дела. А может и вторая. Возможно как раз тогда, когда Женёк траванулся человеческой едой.
Анна зазумила изображение и разглядывала лицо Ивана. Она любила его вдумчивое и серьёзное выражение лица, когда он был за работой. И вместе с ним... у неё же нет с ним ни одной фотографии. Да и у него. С какими-то девочками есть, а с ней нет. Впервые Анна захотела оставить свой цифровой след по собственному желанию, возможно даже улыбнуться на снимке или позволить себе подурачиться. А что, Женёк хорошо получался на своих дебильных селфи.

Анна случайно смахнула фотографию, и на полную громкость включилось видео, где Женёк орёт и бегает вокруг стола, а дед Слава со своей больной спиной всё пытается поймать мерзавца и отлупасить его мухобойкой. Анна судорожно пытается выключить видео, блокирует телефон, но видео почему-то не останавливается, и смартфон шлёпается прямо на лицо Ивана, где ему в ухо кричит Женёк: "Ало, менты, на меня сагрился дед, а-а-а, ливай в помойку, дед Слава!"

[indent] Ни разу!
[indent] Ни единого разу она не назвала Клауса Клаусом или хотя бы Ником. Вместо этого старшая кровь неоднократно подчеркнула “молодость” первородного гибрида, хотя в контексте прожитого тысячелетия эта жалкая разница в несколько десятилетий стиралась за ничтожностью. Что есть год-другой для существа, чей возраст насчитывает века? Эта стерва намекала на то, что по сравнению с ней Клаус — не более чем неразумное дитя. Но вместо того, чтобы грубо осадить дражайшую тётушку, Никлаус прошелестел:
[indent] — Фрея давно не малышка, если ты не заметила. Она давным-давно переросла собственное совершеннолетие. Открой клетки и выпусти на волю свою Бланш Моннье, она достаточно пробыла твоей заложницей.
[indent] Чем дольше Фрея находилась в семье, тем быстрее росла любовь Клауса к ней. Долгие годы Ребекка оставалась единственной сестрой; Ник оберегал Бекку неистово, ревностно и обожал так яростно, что переломал все отношения сестры, буквально катком по них проехался. Он начал отгонять и поклонников Фреи, но та отнеслась к чудачествам гибрида с юмором, и это неожиданно вызвало в том большое уважение.
[indent] Новое тело ведьмы отличалось аристократической белизной и хрупкостью. Она казалась чашей из костяного фарфора: полупрозрачной, тонкой-претонкой, просвечивающей. Эта уязвимость привлекала людей специфического склада характера — садистичных хищников, вроде Никлауса, но вместе с тем первородному гибриду хватило ума не пытаться порешать родственницу на месте. Прах викинга, кровь существа, которое причинило Далии наибольшую боль, — ничего из этого у Клауса с собой, разумеется, не было... и быть не могло. Эстер умерла и вряд ли когда-либо воскреснет. Никлаус поставил матери свечку за упокой, свою роль в победе над злокозненной старшей сестрой она сыграла.
[indent] Обыкновенно Далия не разменивалась на предупреждения. Она могла отбросить любого агрессора волной собственной силы, вызвать убийственную головную боль мановением руки, подчинить своей воле телохранителей-смертных, но выбрала почему-то коснуться племянника. Не руки, не груди, а живота, пронзительно интимно, пугающе, из-под пальцев ведьмы словно разбегались искры, разряды тока. Клаус вздрогнул от неожиданности, но хватку не ослабил.
[indent] — Учту, — процедил он, имея в виду родственное напутствие “заняться собой”.
[indent] Что бы это вообще значило? В мышечной массе Никлаус лишь немного уступал своему старшему брату Элайдже, но это нисколько не мешало им устраивать братские разборки, тем более что оба имели в рукаве по козырю “бессмертие”. При этом Клаус обладал бескомпромиссным преимуществом, дарованным ему по праву рождения, — кровь оборотня. Его укус, опасный для вампиров, причинял первородным нестерпимую боль, и поскольку Элайджа редко удостаивался подобной немилости, свой яд Никлаус в основном держал при себе.
[indent] — Убивать тебя, — повторил гибрид, — вполне в моих интересах. Я бы сказал, это мой интерес номер один после защиты моей дочери. Ну а поскольку второе проистекает из первого... О, ты угрожаешь мне? Думаю, я что-нибудь придумаю, чтобы скрыть своё злодеяние. В конце концов, это Марди Гра, здесь всякое бывает.
[indent] Он пренебрежительно, совсем по-волчьи вздёрнул верхнюю губу в оскале. Звериного в нём было и оставалось больше, чем вампирского.
[indent] — Ты хочешь что-что? По-го-во-рить? — издевательски поинтересовался Клаус, но пальцы разжал. — Пойдём поговорим, если не шутишь.
[indent] Никлаус свернул в переулок, менее людный по сравнению с центральной улицей, занятой праздничным шествием и танцами. Между ним и тётей временно воцарился статус кво: в данный момент Клаус и Далия не могли убить друг друга. Это открывало уникальное окно возможностей в виде беседы на равных, да вот беда: уверенный, что тётя явилась за Хоуп, Ник мысленно приготовился защищаться. Он не отдаст свою дочь ей — и точка. Никто из Майклсонов не отдаст, и если погибнет Клаус, то остальные сиблинги и Хейли будут сражаться до конца, пока Далия не перебьёт всех. Что сделать ей весьма затруднительно, ввиду отсутствия белого дуба в свободной доступности.
[indent] Тонкий аромат ладана и сливы по-прежнему щекотал ноздри гибрида. Запах нового тела, пусть и в облаке знакомого аромата, слегка отличался от родного. Так называемая “химия кожи” работала на чуть отличающееся раскрытие нот сердца, а вот верхние совпадали почти один в один.
[indent] — Не пытайся навязываться Фрее, тётя. Она боится и ненавидит тебя, вряд ли это когда-нибудь изменится, — предупредил Никлаус.
[indent] Он вопросительно посмотрел на собеседницу, мол, говори, что хотела, или уходи, а про себя отметил, что не мешало бы повысить магическую защиту Бойни, пусть для этого и придётся черпать энергию у кого-то из обитателей дома. Безопасность Хоуп повыше всего! Тем более, когда старшая кровь вернулась в Новый Орлеан... если она вообще когда-либо покидала Беззаботный город.

джереми искренне размышляет о том, насколько глупо будет умереть в каких-то ебенях, когда непривычно огромное, но относительно холодное солнце кренится вправо, будто с той стороны оно тяжелее. джереми знает — это просто обман зрения, которому способствует непривычное окружение, скорость, на которой жан пытается отправить их на тот свет, и собственный мутный взгляд. трудно сосредоточиться на чём-то, когда единственная мысль, что крутиться у него в голове — как хорошо, что джереми не успевает позавтракать. пора бы привыкнуть к этой отвратительной манере жана водить, но всё никак; что довольно угнетающе, учитывая, как хорошо джереми справляется с перегрузками во время полётов. но сраная машина отправляет в нокаут как нехуй делать.

— друг бы так со мной не поступил, — бормочет себе под нос джереми, покрепче вцепившись в ручку, надеясь ту не оторвать. джереми даже не уверен, что его слышно. сам то он расслышал орущего жана с трудом, потому что из динамиков ебашит так, что тоже может быть причиной того, как он спиной вжимается в сиденье. когда жан наконц-то тормозит, то джереми готов уверовать во всех возможных богов, которые спасают остатки его гордости и ушных перепонок. ему не очень сильно хочется блевать, даже если не в машине. так что джереми просто спрыгивает вниз, благодаря за хорошо сделанные экзо-костюмы, которые значительно упрощают это дело.

джереми даёт себе возможность посидеть немного на ближайшем булыжнике, проклиная того, кто учил жана водить. когда тот склоняется над ним, джереми поднимает голову и не может не улыбнуться; потому что здесь действительно красиво — если, конечно, вам нравятся кислотные сны во время приходов. джереми в общем знает, как оно бывает, хотя цвета вокруг чуть более приглушенные, что спасает их глаза от нервного тика. но в чём-то жан прав — всегда приятно выбраться из оков цивилизации, даже если сейчас это всего лишь крошечная точка на новой планете. колония совсем недавняя, поэтому впереди так много увлекательных недель и месяцев исследований вдали от скопления людей.

не то чтобы джереми был низко социальным, просто в последнее время редко встречается кто-то, кому можно открыться и не волноваться об изменении отношения, если те узнают о его семье. рано или поздно разговоры заходят о доме, а джереми так сильно не любит врать. и всё же предпочитает говорить о луне, где он и жил последние годы перед тем, как отправиться в очередную экспедицию. фактически — у него нет своего дома, несмотря на высокооплачиваемую работу. он просто не успевает озаботиться покупкой недвижимости и созданием личного пространства в те короткие промежутки, когда его не забрасывают к чёрту на рога. когда у джереми появляется свободное время, он проводит его в доме своих друзей, которые тоже редко там бывают. у него есть ключи и своя комната, а ещё иногда их графики совпадают, так что джереми не жалуется.

и всё же опыт теперь не позволяет ему подпускать людей к себе слишком близко — неприятно потом наблюдать, как меняется их восприятие через призму знаний о его семье. и если привязываться, то в итоге это причиняет ему куда больше боли и неприятностей, чем остальным. так что джереми улыбается там и тут, говорит о луне, избегает рассказов о семье и личных тем; он остаётся парнем, который любит возиться с картами и расчётами, нравится практически всем. джереми почти не врёт, когда утверждает, что всем доволен. так что да — время, когда приходится отправляться за пределы исследованной зоны, определённо ему нравится куда больше. никаких любопытных взглядов, дурацких вопросов и притворства; только это нелепо яркая трава, несмешные шутки жана (но он всё равно часто смеётся) и хуета (которая машина).

— чувствую себя как человек, который не должен позволять тебе садиться за руль, — отзывается джереми, когда поднимается с валуна. он потягивается всем телом, разминает плечи и в принципе готов к тому, чтобы отправиться дальше. позже им придётся залезть на какое-то возвышение, чтобы джереми мог спокойно составить карту поверхности, но это всегда можно оставить напоследок. главное, чтобы не стало слишком темно для этого. впрочем, джереми не слишком волнуется, ведь всегда можно дождаться утра. в конечном итоге размеренный шаг и рутина их занятия успокаивают не только его чувства тошноты, но и лёгкую меланхолию, которая всегда появляется, если он слишком задумывается.

каждые триста метров они устанавливают и подключают датчики, которые сделают большую часть работы — просканируют окружение, почву и её состав, передав информацию на планшет. это всегда чертовски увлекательно, потому что сложно не проводить в своей голове сравнения с землёй, на которой джереми вырос. и пусть он видел не одну другую планету после, но самая первая всегда останется словно исходным образцом. интересно, люди, родившиеся в колониях так же думают о своей планете, сравнивая с ней всё остальное? джереми подумывает спросить об этом жана, но вдруг понимает, что не знает, где тот родился и вырос. это обратная сторона того, что сам джереми избегает подобных разговоров. так он упускает и возможность узнать что-то о других людям.

— о, там что-то странное впереди, — говорит джереми, когда они с жаном взбираются на холм, который до этого закрывает обзор. перед ними раскидывается красочная долина, которая ему нравится куда больше того места, где было решено возвести колонию. хотя в самом практичном плане — то место подходит отлично. это «что-то странное» выглядит тревожно знакомым, потому что никак не ожидаешь встретить его здесь. — мне ведь кажется, да? — джереми всматривается перед собой, но никак не может отделаться от ощущения, что смотрит на какие-то сооружения, спрятанные в лесной растительности. будто когда-то они занимали здесь центральное место, но со временем лес отвоевал свои права обратно.

этого не может быть, потому что по общепринятому мнению на этой планет нет разумной жизни. но, думает теперь джереми, кто сказал — что никогда и не было? чем дольше он смотрит, тем сильнее уверен в том, что перед ним созданные человеком (или чем-то схожим) строения. вероятно, уже заброшенные, но всё же. — посмотрим ближе?