У него дикая аллергия на балы. Всегда была, кажется. Александр Христофорович их просто ненавидел за пёстрость, спутанные разговоры и невозможность уследить за происходящим вокруг. А Бенкендорф ненавидел состояние, когда он чего-то не мог. Вот и сейчас, поправляя сорочку идеального белого атласа, он мысленно костерит организаторов на чем свет стоит. Александр предпочитал Москву, потому что здесь не было воспоминаний, но устроители решили что если стилизуете бал, то делать это стоит в бывшей имперской столице - о, это была самая его долгая дорога до Петербурга. Всего четыре часа, но в голове такой ворох мыслей, что он буквально прожил ещё пару жизней в этой дороге.
Влажность, ветер что продувает до костей и вечно хмурое небо - он идёт по Невскому и не может понять что испытывает, когда перед глазами картинки из прошлого, а машины вдруг сменяются чинными экипажами, стайки подростков - поэтами что цитируют вирши собственного сочинения юным девицам, что манерно смеются и густо краснеют от очередного скабрезного комплимента. В этом городе все слишком знакомо. В нем настолько много его собственной истории, что Бенкендорфу кажется становится сложно дышать. Пешком он преодолевает расстояние от московского вокзала до сенатской площади, на которой когда-то и началось правление Николая, мысли о котором до сих пор заставляют все в его душе покрываться инеем. Следы, что терялись далеко и глубоко в веках.

Толпы туристов совершенно не мешают, потому что в его сознании на этой площади все ещё стоят юные поэты-идеалисты, стремящиеся снести устои империи и воздвигнув новый мир сделать счастливыми всех вокруг.
- ... И на обломках самовластья напишут наши имена, - цитирует он себе под нос Пушкина, которого они чуть было не подняли на стяги своей революции. Не вышло, он очень вовремя сослал юное дарование коротать деньки в фамильном имении. Напишут, Александр Сергеевич, ещё как напишут. И всю вашу писанину заставят разбирать школьников, в поисках глубинного смысла - радовало одно, тогда он страдал от его сочинительств один, а теперь вот, тысячи людей вынуждены заниматься этим неблагодарным трудом.

Последние пару часов перед приемом он провел в снятой квартире. Точнее в части своего бывшего дома, теперь превращенного в частный фонд, но большие деньги открывают любые двери. Особенно от человека, который готов мучать себя вечно за один просчет, что стоил очень многого. Прошло так много времени... Он мог затеряться где угодно. Мог... До последнего Саша отметает мысль о том, что от смерти не убежишь и никакая магия не способна отвратить неотвратимое. Он сжимает пальцы, глядя на свое отражение в зеркале. Идеальная сорочка. Черные брюки. Небрежно накинутый на плечи черный плащ из кожи. По такому ветру никто и не осудит подобный выбор наряда - умереть от пневмонии не лучший выбор, отнюдь.
И не поехал бы он на этот прием, написал несколько извинительных писем и на том закончил, но в последний момент зацепил взглядом один из разворотов журнала с перечнем приглашенных. Рыжие кудри, тонкие черты лица. Сердце на мгновение перестало биться в груди. Бенкендорф просто понимает, что может ошибаться. Что это может быть просто похожий человек. Но не может не приехать. С того момента он просто не может себе позволить подобной роскоши - и именно поэтому ровно в семь вечера всходит по колоннаде Екатерининского дворца в пригороде. Через дорогу царскосельский лицей, то выпустил из под своего крыла Пушкина, но вот именно здесь - и на этом моменте его сердце начинает стучать быстрее, именно здесь он когда-то понял что пропал.

И пусть Николай больше любил Зимний, где ныне располагается Эрмитаж, но именно здесь когда то Бенкендорф нашел в себе смелость признаться, тогда ещё просто великому князю, в том что любит его. На одном из балконов, глядя на розы что так трепетно взращивали садовники и стоя, как принято ровно за его спиной. И тогда у него точно так же как и сейчас сердце ходило ходуном, а на лице это не отражалось - в конце концов жандармерии не пристало терять лицо, даже в момент когда вверяешь свое сердце кому-то столь просто.