INDOU HIKARU ✷ hikaru ga shinda natsu |
неровно подстриженные ногти с заусенцами врезаются в подкоптившуюся кожу. комариные укусы только дураки расчесывают, закатывает глаза ешики, пока хикару глупо смеется, остервенело и наждачно трет след. алые бусины выступают на полотне; хикару поддевает их подушечками пальцев и отправляет в рот. кровь вязкая и соленая. он тянется к плачущей выпотом бутылке с некогда холодной водой, припадая губами. пластик протестующе стонет и сжимается в руках. хикару шумно причмокивает, делает торопливые глотки, и струйка воды ускользает из уголка рта, бежит по разгоряченной летним пеклом шее и прячется внизу, под воротом футболки. вода безвкусная и холодная. цикады оголтело орут над ухом. шелестят жирным брюшком по коре сосны, трутся хитиновыми пластинками в лихорадочном ритме, яростно водят смычком по расстроенным струнам воздуха. стрекочущая вибрация ввинчивается в уши, оставляя после себя зудящий след. барабанные перепонки хикару тоже хочет расцарапать в кровь, посмотреть, что будет — тело ведь чужое; по-настоящему он ничего не почувствует. стрекот громкий и нестройный. хикару тянет курносыми ноздрями воздух — тяжелый, маслянистый, застывший дрожащим желе. в носу оседает горечь нагретой пыли, телесность собственной кожи и кислотность ржавого железа качелей. запах липнет к небу, щекочет горло, хочется сплюнуть. пахнет не так, как в горах, — разреженно, пусто и холодно. хикару чувствует, что здесь до него надышали, кончика носа касается чужая жизнь. середина августа в полдень пахнет тягуче и знойно. живот сводит. хикару вспоминает, что толком ничего не ел со вчерашнего вечера. пальцы вгрызаются в переспелый персик, обнажают багровую косточку, пока сок стекает по локтю. осколок в закатно-розовой мякоти. сладкие капли падают на траву. ешики морщится: хикару тоже осколок, только мякоть другая — кровянистая, прилепленная к костям, перебирающая сухожилиями, щелкающая пузырьками воздуха в суставах. оно такое странное, украденное. тело — чье-то. жизнь — моя. хикару вечным должником смотрит на мир: жадно глотает каждый день, пытается наесться до отвала, пока не начнет тошнить, громко гогочет, заполняет собой пространство — знает же, что однажды его поймают и воровство раскроется, как бывает в фильмах, которые они смотрят в школе. горячо — холодно. сладко — горько. вяжуще — режуще. свое — чужое. сыто — голодно. колюче — ласково. спокойно — и страшно. это все твое или мое? ты мне — тело и возможность пожить, осколок в ешики особенно красивый. хикару тянет грязные ладони, нащупывает россыпь родинок-звезд. все вокруг расплывается, а взгляд фокусируется на этом свете. хикару не замечает вокруг ничего, кроме ешики, и ему хочется, чтобы это было взаимно. утробно проникнуть под кожу, поглотить, накрыть плюшевым пледом или холодными конечностями, выцепить себе, забрать, забрать, забрать. хикару шарится в памяти. это все чужое или мое? хикару узнает, что значит «любить». МОЕ. [indent] (ешики я тоже заберу себе) — как здорово, ешики! вот бы лето никогда не закончилось. |
рука в нерешительности застывает у дверного полотна. у ацуши в голове с воем проносятся с десяток причин попятиться, списать все на усталостную невнимательность после рабочего дня и вернуться к соседней двери, ведущей в собственную комнату. шанс настолько заманчивый, настолько очевидно лежащий на поверхности, но оно — дурацкое сердце — противится. кажется, что щеки пылают огнем, пока ногти впиваются в ладонь. мальчишка крепко зажмуривает глаза до цветных бликов — и теряется в догадках: постучал ли он сам или это так громко сердце выбило неровный ритм.
стыдно.
ацуши было стыдно, когда в ответ на свой вопрос он получил недовольную гримасу на лице коллег-детективов. возмущения и слова будничной, незлобливой ругани слились в непрерывный белый шум. сказали, так бывает. он порой пропадает бесследно и потом возвращается как ни в чем не бывало — не переживай, все в порядке. наверное, оно и вправду случается. наверное, тревожиться действительно не о чем. должно быть, так оно и есть. только когда на общем собрании ацуши взглянул на пустующее кресло, в носу что-то предательски защекотало — как тогда, после первого глотка рамунэ, которую вручил дазай-сан после совместной вылазки в город. в этот момент куникида-сан обстоятельно докладывал о текущих делах в агентстве, и вот здесь — сейчас! — должен был прозвучать неуместный комментарий или громкий возглас, уголки губ непроизвольно дрогнули в предвкушении улыбки, ацуши обернулся и… ничего. тихо. слова метрономом продолжили отсчитывать секунды, оставшиеся до завершения рабочего дня, и никто не заметил пропажу. ничего не случилось, но в глазах почему-то стало влажно, а внутри — жутко одиноко, словно что-то ценное ускользнуло из жизни, сделав ее бесцветной и пустой.тишину повторно разрезает робкий стук.
— дазай-сан, извините, что тревожу, я… — слова застревают на голосовых связках мелким осадком, и ацуши осекается. в самом деле, что?я замечаю ваше отсутствие, я замечаю, что вас нет рядом — и замечаю я это не потому, что меня перестали отвлекать на работе и больше не заставляют смущенно прятать смешки в ладонь, а потому, что, на самом-то деле, мне жутко нравилось отвлекаться и смеяться из-за вас.
— вас давно не было в агентстве, и я беспокоился… за вас, — выдавливает накаджима и вжимается в дверной косяк, в ужасе озираясь по пустому коридору. в груди что-то екнуло. на самом деле ацуши ценит каждого в агентстве. для него, пришедшего из ниоткуда, здесь все — драгоценно. он рад сегодняшнему дню, как и всем предыдущим, — только почему-то, стоит дазаю оказаться рядом, обычная радость собирается в плотный, согревающий комок у солнечного сплетения. ацуши ловит себя на этой мысли всю неделю и решает, что именно так и должна ощущаться благодарность.
наверняка это она.
так и надо запомнить.
только бы унять дрожь в коленях.ацуши беспомощно переминается с ноги на ногу. тишина в ответ на стук накрывает волной неловкости. почему он вообще решил, что это хорошая идея? все это время лишь украдкой смотрящий на соседнюю комнату и прислушивающийся к шорохам за стеной, ацуши никогда не думал о том, что он скажет, если бы дазай-сан открыл дверь. но одна лишь мысль о том, что с ним все в порядке, грела сердце — грела настолько, что побеждала страх показаться назойливым и вмешаться в чужое. знание того, что осаму живет там, за стеной, свою жизнь, почему-то было критически важным.
ничего. разворачиваясь, чтобы уйти, он на удачу дергает дверную ручку, которая неожиданно поддается. липкий ужас пронизывает тело и тяжелые мысли стаей ворон окружают ацуши: что, если?.. замешкавшись на секунду, он опасливо входит, прикрывая за собой дверь, — и в лицо ударяет густое, спертое марево. накаджима оказывается в полумраке и едва не спотыкается о бежевый плащ, валявшийся на полу бесформенным пятном, будто тот самовольно сполз с плеч хозяина и остался лежать, где упал. вешая его на крючок, найденный наощупь, ацуши проводит ладонью по ткани, разглаживая складки одним мягким движением, будто он мог этим жестом навести порядок в чем-то гораздо большем. от осознания, что вещь, принадлежащая осаму, пропитанная его присутствием, лежала при входе, становится тяжело. ацуши беззвучно стягивает поношенные ботинки, наступив на пятку, и на цыпочках проскальзывает вглубь комнаты. штора на единственном окне наглухо задернута, но сквозь плотную ткань пробивается скупой дневной свет, окрашивая все в мутный, желтовато-серый полумрак, где из темноты выхватываются клубящиеся частицы пыли и предметы начинают приобретать очертания.
— дазай-сан… — губы произносят заветное сдавленным полушепотом. ацуши до чудовищности, до тошноты боязно обнаружить осаму здесь, узнать, что человек, которому он благодарен, которому обязан бесконечно многим и от которого оно горит там, в солнечном сплетении, живет так. ацуши думает: что угодно, лишь бы не это.
в действительности — что угодно, лишь бы тот не исчез.
