— Мешок с зерном дороже любого золота, — тут же парировал Видар, не сразу распознав шутку в чужих устах. Ведь в краю фьордов и ледяных течений нет ресурса ценнее хлебного зерна.

От чужого прикосновения вдоль позвоночника промчалась волна странного, незнакомого (или давно позабытого?) ему ощущения, словно сам Дорум коснулся молотом его чресл, направив по спине разряды слабого, дразнящего огня. И непроизвольно Видар вздрогнул, с непривычки не успев разобраться, хочется ли ему вернуть сие ощущение или же немедленно от него избавиться.

Поскольку следующие слова Андри Аарне подействовали на него не хуже отрезвляющего ушата ледяной воды.

— Что ты сказал? Повтори, — и растерявшись, а оттого позабывшись на мгновение, он спросил резче и грубее, чем следовало, будто перед ним стоял не давно потерянный и вновь обретенный сын ярла Вилмара, а обычный воин, которому Видар по своему старшинству мог бы командовать.

Впрочем, и про свою неуместную властность он тоже мгновенно забыл, стоило Хависону ощутить на своем бедре чужую руку, которая в более чем красноречивом порыве переместилась к паху. Разум опустел. Более того, он растерялся настолько, что позабыл, как дышать – воздух застрял в ловушке легких, медленно нагревая их изнутри. А может, причиной жара оказалась кровь, хлынувшая единым потоком к лицу и шее.

Видар замер, как затаившийся в засаде охотник.
Или дичь, которую окружили голодные волки.

Ему известно поведение шлюх, что жаждали мужского внимания в угоду своего ремесла. Всякий раз, когда его старшие братья приводили Видара в бордель, поведение этих девок не вызывали у него ровным счетом ничего – ни отвращения, но и не желания. Продавать свое тело являлось у них такой же необходимостью, как для него – охота. Но Видара отталкивала сама необходимость этой лжи с вымученными улыбками и натянутым смехом. Он ненавидел фальшь.

И потому они ему и вспомнились – эти девицы, для которых бордель являлся тем же местом охоты, что для него — лес. И оттого поведение Андри Аарне тут же воспринялось как нечто неправильное и противоестественное, ибо настоящий Андри никогда не опустился бы до такого; его Андри всадил бы ему нож между ребер, не дрогнув.

Подавив предательскую дрожь, Видар перехватил его запястья и впился в них мертвой хваткой. Он навалился всем телом, оттесняя Андри назад, пока тот не уперся спиной в каменную преграду, и прижал руки над его головой. Нависнув над ним тенью с лицом, искаженным не столько гневом, сколько мукой, Хависон процедил сквозь стиснутые зубы:

— Что за злые шутки, Вилмарсон? Тебе всегда были противны мои прикосновения…

Его взгляд опустился к раскрывшемуся участку кожи на шее, пробуждая старые, старательно погребенные под временем воспоминания об одной единственной ночи, когда они оба были слишком юны, чтобы вести себя беспечно и глупо. Видар тяжело сглотнул, как заколдованный не отрывая взгляда.

— Любые мои прикосновения, — сдавленно проговорил он.

В ту ночь, много лун назад, он не отдавал себе отчета в своих действиях. Да и Андри вряд ли понимал, во что превратилась их мальчишеская возня. Лишь гораздо позже, когда братья впервые привели Видара в бордель, до него медленно дошло, почему Андри извивался под ним, как змея, и почему его шея на вкус была слаще меда и острее любой раны.

Тогда Видар возненавидел его, посчитав, что сын ярла, не способный ни на что достойное, кроме своих хитрых уловок, вздумал над ним потешиться.
И в то же время по ночам, в пьяном забытье, ему яростно хотелось, чтобы в его руках была не незнакомая шлюха, а плоть самого Вилмарсона.

Но с тех ночей минуло много зим. Видар вырос. Он стал старше и, как надеялся, мудрее. Больше не тот юнец, чьими поступками правила лишь горячая кровь.

— Я никогда не желал тебе смерти, — произнес Хависон, решив, что обвинения Андри были обращены к нему. — Был жесток — то правда.
И эти слова к его собственному удивлению сорвались с языка удивительно легко, будто только этого часа и ждали.

— Но предать тебя я не помышлял. Ты должен был стать моим ярлом, а я — твоим мечом и щитом. Защищать тебя и Хельгейр. Быть опорой в час нужды... — он отпустил одну его руку и вынул из-за пояса простой охотничий нож, — ...и повиноваться каждому твоему слову.

Видар вложил нож в ладонь Андри, вновь обхватил его запястье и направил острие к собственной груди, туда, где глухо билось сердце.

— И если жаждешь мести за старые обиды, то сверши ее, как подобает сыну Йортунна.